– Весь в мать пошёл. Сразу видно: неизвестно от кого.
Валентина Сергеевна произнесла это нарочно звонко, так, чтобы фраза долетела до каждого за столом. А потом рассмеялась — легко, будто сказала что-то безобидное, вроде замечания о погоде.
Кирилл как раз тянулся за вторым куском пирога. Ему было семь. Он ещё не всегда понимал, когда взрослые говорят именно о нём, а когда вокруг просто шумят, но слово «нагулянный» давно уже цеплялось за его слух, как заноза за тонкую ткань.
Я аккуратно поставила чашку на блюдце. Тихо. Даже фарфор не звякнул.
– Валентина Сергеевна, за столом ребёнок.
– И что с того? – она лениво махнула салфеткой, словно отгоняла муху. – Я ведь правду сказала. Наша кровь сразу видна. Вон на Матвея глянь: лоб отцовский, брови в деда. А этот… – она коротко кивнула в сторону Кирилла, будто щёлкнула пальцами. – Этот сам по себе. Ни на кого не похож.
Матвей был внуком её сестры — крепкий, круглощёкий мальчишка, сидевший на другом краю стола. Валентина Сергеевна ласково провела ладонью по его голове, потрепала за ухо. А мимо Кирилла её рука проходила уже пятый год — и ни разу не остановилась.
В кухне стоял тяжёлый запах тушёной капусты, смешанный с её сладкими, удушливыми духами. Я смотрела, как она нежит чужого мальчика и в упор не замечает собственного внука, и молча считала про себя. Не до десяти. Просто считала, чтобы голос, когда я заговорю, не дрогнул.
За эти пять лет я поняла главное: стоит ответить резко — и начнётся представление. А именно этого она и добивалась. Ей нужна была моя вспышка, чтобы потом развести руками перед родственниками: мол, видите, какая она. Поэтому сцены я ей не дарила. Моё молчание не было слабостью. Это была единственная защита от её спектаклей.
– Мам, ну достаточно, – наконец буркнул Андрей, даже не подняв глаз от тарелки. – Сколько можно уже.
– А что я сказала-то? – Валентина Сергеевна оскорблённо раскрыла ладони. – Я же по-доброму. Правда, Галина?
Галина Павловна, её сестра, сжала губы и послушно кивнула. Она вообще всегда кивала, что бы ни говорила Валентина Сергеевна.
– Ну скажи сама, на кого он похож? – свекровь уже обращалась к сестре, будто ни меня, ни Андрея рядом не было. – Волосы светлые. У нас отродясь таких не водилось. Все тёмные, красивые, породистые. А тут какой-то одуванчик.
Кирилл перестал жевать. Смысла он до конца не уловил, зато интонацию услышал прекрасно. Дети сначала понимают тон, а уже потом слова. Он перевёл взгляд на меня, потом на бабушку, затем снова уставился в пирог, словно тот мог объяснить, что с ним не так.
Я взяла сына за ладонь.
– Пойдём, покажешь мне рыбок в другой комнате.
– Там же нет рыбок, – серьёзно возразил Кирилл.
– Значит, придумаем.
Мы вышли из кухни. Уже в коридоре до меня донёсся приглушённый голос Валентины Сергеевны. Она вроде бы говорила сестре тихо, но так, чтобы я точно услышала:
– Уводит. Конечно, уводит. Совесть-то неспокойна.
Кирилл потянул меня за рукав.
– Мам, а что значит «нагулянный»?
Вот оно. Именно этого вопроса я ждала и боялась. Не собственных обид — их я давно научилась проглатывать. Страшно было услышать такое детским голосом.
– Это глупое слово, – сказала я как можно спокойнее. – Его говорят люди, когда не могут сказать ничего умного. Забудь.
Он кивнул, сразу поверил и побежал искать выдуманных рыбок. Никакого аквариума, конечно, в той комнате не было, но в семь лет ещё можно придумать целый подводный мир на пустом месте.
Я осталась в коридоре одна.
Возле зеркала на гвоздике висел мой секундомер на синем шнурке. Я забыла снять его после работы и приехала на семейное застолье прямо так. Механизм тихо тикал, отмеряя секунды, пока я стояла с каменным лицом и делала вид, что всё выдержу. Я сняла секундомер и убрала в карман. Хватит уже что-либо отсчитывать.
Из кухни снова раздался смех. Свекровь что-то рассказывала, родня хохотала, и Андрей смеялся вместе со всеми. Мой муж. Тот самый, который минуту назад произнёс: «Хватит», — и тут же вернулся к своей тарелке.
Вечером, уже дома, я всё-таки попыталась поговорить.
– Андрей, твоя мать при нашем сыне снова назвала его нагулянным.
– Ну ты же знаешь маму, – устало ответил он. – Она такая. Не со зла.
– Неважно, со зла или нет. Кирилл это слышит.
– Да что он там понимает в семь лет? Не накручивай себя. – Андрей потёр шею и отвернулся к телевизору. – Мама уже немолодая. Ей надо уступать.
Уступать. Пять лет подряд — уступать.
Я стояла за его спиной, смотрела на затылок мужа и ясно понимала: поддержки не будет. Держать оборону мне придётся одной.
Через неделю Валентина Сергеевна явилась «посидеть с внуком». Я её не звала. Она пришла сама — с пакетом мандаринов в руках.