На маленьком диванчике, накрытом ковровой дорожкой, где обычно спит наша кошка, сидели моя младшая сестра София и сын Александр. Они молчали, плотно сжав губы. А между нами на столе, застеленном липкой клеёнкой, возвышались ящики. В них плотными рядами лежали томаты сортов «Сердце быка» и «Ранняя зорька». Красные, упругие, с потрескавшейся у плодоножки кожицей, издающие терпкий аромат ботвы.
Рядом стояли пластиковые строительные вёдра, доверху наполненные мясистым сладким перцем, и картонные коробки с сизой, покрытой белесым матовым налётом сливой сорта «Венгерская». Всё это богатство сейчас делилось.
Этот дачный домик — обычный щитовой, со скрипучими половицами, окрашенными суриком, — мы с мужем Михаилом приобрели двадцать лет назад. Три года после его ухода я не могла заставить себя сюда приезжать. Забор зарос крапивой в человеческий рост, шифер на крыше сарая потрескался.
Но этой весной я достала из кладовки старые резиновые сапоги, купила упаковку хозяйственных перчаток и отправилась в путь. София и невестка Оливия тогда в один голос щебетали: «Вот и правильно! Земля все болезни вытягивает. А мы каждые выходные будем приезжать! И грядки вскопаем, и сушняк вывезем, спину тебе подстрахуем».
В марте я заставила все подоконники в городской квартире пластиковыми стаканчиками из-под сметаны. Разводила марганцовку, пикировала рассаду, прикручивала к оконной раме фитолампу с фиолетовым свечением. На майские праздники Александр закинул в багажник своей новой кредитной седана картонные коробки с рассадой, довёз меня до участка. Он быстро, не снимая ветровки, выгрузил всё на прошлогоднюю сухую траву, клюнул меня в лоб и хлопнул дверцей: «Мам, разбирайся пока сама, у меня колодки скрипят, надо срочно в сервис. В субботу приеду с лопатой, помогу!»
В субботу калитка так и не скрипнула. Оливия скинула фотографию с южного курорта: они с Александром держат бумажные стаканчики с кофе на фоне пальм — подвернулся горящий тур на три дня. У Софии, как назло, обострилась мигрень, она не брала трубку, только прислала стикер с градусником.
Я постояла над заросшим плотным пыреем участком, поправила съехавшую на лоб косынку. Потом зашла в сарай, взяла штыковую лопату с рассохшимся черенком и пошла копать. Копала по два часа утром и вечером. Когда в ушах начинало гудеть, клала под язык таблетку, сидела на перевёрнутом эмалированном ведре, растирала поясницу пахучей обезболивающей мазью и снова шла в борозды, наваливаясь на черенок всем весом.
В конце мая я сфотографировала первые проклюнувшиеся зелёные ниточки моркови, на которых блестела роса, и отправила снимок в сеть. Экран телефона мигнул. Сообщение от Софии: «Супер! Анна, только химией не брызгай, нам нужно всё абсолютно экологически чистое. И укропа посади ещё три рядка, мне на зиму надо».
Никаких «как спина?», «как давление?». Я сунула телефон в глубокий карман фартука, взяла две железные лейки и пошла к колодцу. Летний водопровод в товариществе обещали включить только к июню.
К середине июля средняя полоса превратилась в филиал раскалённой пустыни. Жара стояла такая, что воздух над шиферными крышами дрожал, а крупные листья кабачков к обеду свисали, как серые тряпки. Зато вездесущая мокрица и лебеда перли сплошным ковром, а полосатый колорадский жук облепил картофельную ботву так, что зелени почти не было видно. Я вставала в половине пятого утра, натягивала старые мужнины галоши на босу ногу и шла в борозды, пока солнце не начинало выжигать глаза.
К полудню спина деревенела. Я доходила до веранды, ложилась на жёсткий диван прямо в рабочей одежде и минут двадцать просто смотрела в дощатый потолок, слушая, как гудят шмели под крышей, прежде чем находила силы встать и налить себе кружку воды из графина.
В одну из таких суббот у калитки громко посигналила машина. Приехали Александр, Оливия и их семилетний сын Тимофей. Я засуетилась, вытащила во двор раскладной туристический стол, нарезала окрошку с докторской колбасой, достала из старенького холодильника запотевшую бутылку кваса.
Оливия, отмахиваясь от слепней сложенной газетой, долго разглядывала грядки с клубникой. «Анна Петровна, ну вы даёте — ни единой травинки! — она поправила солнцезащитные очки в широкой оправе. — Слушайте, а чего ягода уже мелкая пошла? Мы хотели Тимофею ведёрко набрать. Вы бы ему в мисочку собрали, а? А то мы на платное озеро сейчас поедем».
«Оливия, клубника сейчас отходит, её ползком под листьями искать надо, — отозвалась я. — Может, переоденешься в мои старые штаны и поможешь? Я пластиковый тазик дам, в четыре руки быстро наберём».
Оливия широко открыла глаза: «Ой, Анна Петровна, ну что вы? Вы же знаете мою кожу, сразу цыпки, грязь под ногти забьётся, потом никакими кремами не спасёшься».
Они посидели ещё немного и уехали на озеро. Я осталась стоять у железного рукомойника с обмылком хозяйственного мыла в руке. Мыло выскользнуло, упало в сухую пыль. Я нагнулась, подняла его, долго споласкивала под тонкой нагретой струйкой. Потом взяла из сарая пластиковый двухлитровый лоток и пошла к грядкам.
Ползала на четвереньках, откидывая жёсткие усы, выбирала ягоды покрупнее, без белой гнили и слизняков. Через два часа они вернулись, от Оливии пахло дорогим кокосовым маслом для загара и речной тиной. Она взяла лоток, даже не сняв крышку. Александр торопливо чмокнул меня в шею, пропахшую скипидарной мазью, и бросил на ходу: «Спасибо, мам! Ну всё, мы погнали, а то пробки на трассе начнутся».
На столе под яблоней остались три тарелки с недоеденной тёплой окрошкой, засохшие корки чёрного хлеба и липкие стаканы из-под кваса, над которыми уже роились осы. Я молча сгребла всё в алюминиевый таз.
***
В августе ночи стали прохладнее, по утрам на капустные листья выпадала тяжёлая холодная роса. Я тащила по узкой меже толстый резиновый шланг, он цеплялся за колючие ветки крыжовника.
Соседка Клара, сухая, жилистая женщина с глубокими морщинами у глаз, как раз обрезала малину. «Анна, ты себя в зеркало давно смотрела? — крикнула она через сетку-рабицу, хрустя секатором. — Одни глаза на лице. Кожа как печёное яблоко, шея почернела. Ради кого пластаешься тут с утра до ночи?»
«Ну что вы, Клара, они же на работе целыми днями в городе. Устают», — ответила я, с силой потянув шланг и обдирая ладони.
«На работе они! А у тебя, пенсионерки, запасная жизнь в сарае? В прошлые выходные твоя София мимо моего забора пронеслась с очередным кавалером. Музыка орёт, басы долбят. Хоть бы притормозила у твоей калитки, посмотрела, жива ли ты. Нет, на карьер укатили. А ты в это время на карачках огурцы поливала…»
Соседка покачала головой: «Попомни моё слово, приедут урожай собирать — и спасибо не скажут».
Вечером я зашла в дом, щёлкнула выключателем. Зажглась тусклая лампочка. В старом зеркале с облезшей амальгамой на меня смотрела незнакомая женщина в выцветшей футболке. Глубокие складки от носа к губам, сожжённые дочерна плечи с облезающей кожей, руки с въевшейся землёй, которую не брала никакая пемза.
Я легла на скрипучую кровать. Поясница дёргала ритмично, словно внутри бил молоточком кто-то маленький. Я лежала в темноте, слушала мышей под полом и до утра не сомкнула глаз, глядя, как сереет небо над соснами.
В последнюю субботу августа к калитке подкатили две машины, поднимая пыль. Я как раз вытирала крошки с клеёнки. Из красного седана выпорхнула София с гражданским мужем Виктором, из второй машины вышли Александр с Оливией. В багажниках — стопки пустых контейнеров и чистые вёдра.
Они ввалились на веранду шумной толпой. В воздухе резко запахло выхлопом, сладким парфюмом Оливии и ментоловыми сигаретами Виктора.
«Ого-го! Вот это масштаб! — Виктор потёр руки. — Анна, ты героиня. Тут на дивизию хватит!»
«Аннушка, привет! — София наклонилась, звякнула браслетами. — Мы посовещались: надо всё сегодня собрать и честно поделить, а то перезреет. Нам с Виктором томатов ящика четыре, аджику крутить. И сливы пару вёдер».
«А нам перца побольше», — Оливия уже перекладывала глянцевые перцы в коробках.
«Поделить честно? — прищурилась я. — Прямо сейчас. Александр!»
Сын оторвался от телефона: «А? Что, мам?»
«Помнишь май? Когда у тебя колодки скрипели, а я здесь одна с лопатой стояла?»
«Мам, ну опять ты… Дела по бизнесу были срочные. Земля же вскопана, урожай вон какой».
«Вскопана мной, — усмехнулась я. — Оливия, а июль помнишь? Как ты с газетой стояла, боялась цыпки от клубники? А немытую ягоду внуку есть в машине аллергия не помешала?»
Оливия покраснела: «Это хамство! Я мать вашего внука!»
«София, ты просила укроп без химии. Чтобы тля его не сожрала, я заваривала луковую шелуху, настаивала три дня, опрыскивала каждый куст, руки до волдырей натирала. Где ты была? На карьере с музыкой».
Я посмотрела на Виктора: «Ты знаешь, сколько весит ведро воды из колодца? Двенадцать литров. Я таскала по двадцать каждый вечер, пока вы сидели под кондиционерами».
Тишина повисла. Только муха билась в стекло.
«Анна, ты ведёшь себя отвратительно. Ведра считаешь своим родным! Это копеечные овощи, на рынке купим!» — воскликнула София.
«Покупайте, — я указала на дверь. — Мой урожай останется здесь».
Они ушли быстро, почти бегом. Машины скрылись в пыли. Александр бросил через плечо: «Мам, ты с ума сходишь со своими грядками».
С Софией мы не разговариваем уже два месяца. Она рассказывает маме, как я превратилась в скрягу. Александр звонит по воскресеньям ровно на сорок секунд: «Привет. Давление в норме? Ну ок, пока».
На дачу больше не ездят. Оливия теперь покупает овощи в гипермаркете и подчёркивает, что «подачек не берём».
По вечерам я накидываю старую пуховую шаль, сажусь на крыльцо, слушаю ветер в соснах и смотрю на перекопанные грядки. Спину больше не гну. Никто не шлёт списки. Мы стали чужими. Стоило ли оно того?