— Екатерина Юрьевна, будьте добры, положите вилку как следует. За нашим столом всё-таки не скотный двор.
— Насколько помню, я положила её именно так, как меня учили с малых лет, — спокойно отозвалась молодая женщина, не отрывая взгляда от тарелки.
— С малых лет! — презрительно хмыкнула Виктория Сергеевна, сестра её мужа, и звонко рассмеялась, откинувшись на спинку стула. — Екатерина, дорогая, в ваших местах, наверное, вилку просто зажимали в кулаке, лишь бы кусок ухватить покрупнее.
В столовой разом повисла тишина. Лишь часы в углу продолжали мерно отмерять секунды, словно только им одним было безразлично, что сейчас происходит между людьми.
Екатерина Юрьевна медленно подняла глаза. Но смотрела она не на золовку, а на свекровь — Марину Олеговну, сидевшую во главе стола в поношенном, хотя всё ещё величественном платье из фиолетового бархата.
— Марина Олеговна, — произнесла она негромко, но так ясно, что каждое слово прозвучало отчётливо, — приборы у вас разложены неправильно. Рыбный нож лежит там, где должен находиться нож для мяса. А бокал для десертного вина поставлен слева, хотя ему место справа, рядом с бокалом для воды.
Молчание стало ещё плотнее. Казалось, воздух в комнате сжался, будто от внезапного холода.
Виктория Сергеевна вскочила так резко, что стул за её спиной качнулся.
— Да как вы смеете! — вскрикнула она, и лицо её пошло красными пятнами. — Учить хозяйку дома, как сервировать стол! Кто вы такая, чтобы указывать нам, Ростопчиным, какие приличия соблюдать?
Екатерина Юрьевна ответила не сразу. Она спокойно сложила руки на коленях, словно разговор вовсе не касался её чести.
— Я хотела лишь помочь, — сказала она после короткой паузы.
— Помочь! — Виктория всплеснула руками. — Вы, купеческая дочь, приехавшая из глухомани без рода, без имени, без всякой истории, будете объяснять нам хорошие манеры?
Андрей Николаевич, муж Екатерины, сидел рядом и молчал. Он так внимательно смотрел в свою тарелку, будто именно на фарфоровом дне мог найти ответ на все вопросы жизни.
— Андрей, — тихо обратилась к нему Екатерина, — скажи хоть что-нибудь.
Он поднял голову, перевёл взгляд с матери на сестру, потом на жену. И вновь опустил глаза.
— Виктория погорячилась, — пробормотал он. — Но и тебе, Екатерина, не стоило делать замечания за столом.
Посторонних за столом не было. Только семья. Однако Екатерина не стала указывать на это. Она поднялась, осторожно отодвинула стул, чтобы тот не скрипнул по паркету, и вышла из столовой, не произнеся больше ни слова.
Дверь за ней закрылась мягко, почти неслышно, но почему-то всем показалось, что этот тихий звук прозвучал громче хлопка.
Екатерина Юрьевна поднялась в свою комнату — небольшую, с окном на запущенный сад. Когда-то здесь жила гувернантка, и обстановка в комнате была случайной, несочетаемой, будто мебель сюда свозили из разных углов дома, выбирая то, что осталось от прежней роскоши.
Она устроилась на подоконнике и долго смотрела наружу. Сад давно утратил ухоженный вид: яблони стояли не подрезанные, дорожки заросли травой, и только старая беседка ещё хранила следы тонкой резьбы, когда-то выполненной искусной рукой.
Такой же была и вся усадьба Ростопчиных. Для чужого взгляда дом ещё держался гордо: колонны у парадного входа, лепные потолки, родовые портреты в тяжёлых рамах. Но внутри всё говорило о медленном разорении. Ковры истёрлись почти до основы, серебро потемнело, многие комнаты годами не открывались, потому что не хватало ни людей, ни денег, чтобы поддерживать их в порядке.
Екатерина вышла замуж за Андрея Николаевича полгода назад. Тогда ей казалось, что она встретила человека мягкого, доброго, способного принять её такой, какой она была на самом деле. Ошиблась она не в собственном чувстве, а в вере, что одной любви хватит, чтобы выдержать давление целого дома, полного чужих правил, привычек и предрассудков.
С первого же дня свекровь и золовка смотрели на неё как на прислугу, по ошибке посаженную за общий стол. Они ничего не знали о её прошлом и не пытались узнать. Им было достаточно того, что она появилась без титула, без известной фамилии, без связей, которыми можно было бы похвастаться в обществе.
На деле её происхождение было совсем не таким, каким они его себе представляли. Но Екатерина не торопилась раскрывать правду. Слишком много боли скрывалось за всем, что она потеряла.
Она вспомнила отца, князя Константина Андреевича, человека редкого воспитания и большого сердца, служившего первым церемониймейстером при высоком дворе. В памяти возник огромный дом в Киеве, вечера с музыкой, приёмы, беседы на разных языках. А затем — тот страшный год, когда доверенный управляющий имениями обманул отца, растратил состояние и исчез, оставив семью почти без средств.
Отец не вынес позора. Он слёг и вскоре ушёл из жизни, так и не оправившись после удара судьбы. Мать умерла ещё раньше. Екатерина осталась одна: воспитанная в достатке, обученная всем правилам высшего общества, но без единой гривны приданого.
Дальняя родственница матери, женщина добрая, но небогатая, приняла девушку к себе в село. Там Екатерина провела последние годы: помогала по хозяйству, учила деревенских детей грамоте, читала при свече старые книги и старалась не думать о том, кем была прежде.
Именно там, в глухом уголке Полтавщины, она познакомилась с Андреем Николаевичем, приехавшим по делам, связанным с продажей леса. Он не знал, кто она такая. Думал, что перед ним простая девушка из бедной, но честной семьи, только удивительно образованная и воспитанная.
Екатерина не стала его разубеждать. Ей хотелось верить: если он полюбит её без титула, без положения, без громкого имени, значит, это чувство будет настоящим, не купленным родословной и не ослеплённым былой славой.
Теперь она сидела у окна, смотрела на заброшенный сад и думала, что цена этой честности оказалась гораздо выше, чем она могла предположить.
Вечером в её дверь тихо постучали. На пороге появилась старая нянька Галина Павловна, служившая в доме Ростопчиных ещё с юных лет покойного барина.
— Барыня, — негромко сказала она, входя, — вы уж не гневайтесь на них. Они своей спесью живут. Только спесь-то эта пустая, как амбар после плохого урожая.
— Я не гневаюсь, Галина Павловна, — ответила Екатерина. — Мне их жаль.
— Жаль? — старушка удивлённо покачала головой. — Да как же жалеть тех, кто вас обижает?
Екатерина улыбнулась, но улыбка вышла печальной.
— Потому что они не понимают, что такое подлинное достоинство, — сказала она. — Они принимают за него гордыню. А гордыня, Галина Павловна, это доспехи, внутри которых нет сердца.
Нянька опустилась рядом на старый скрипучий стул и тяжело вздохнула.
— Барыня, вы говорите совсем как… — Она осеклась, будто испугалась собственных слов.
— Как кто? — с интересом спросила Екатерина.
— Да так, вспомнилось кое-что, — поспешно отмахнулась Галина Павловна. — Ложитесь-ка спать, барыня. Завтра день хлопотный будет.
Утром дом Ростопчиных проснулся в непривычном смятении. По коридорам торопливо ходили слуги, двери то и дело хлопали, а из кабинета Андрея Николаевича доносились голоса, звучавшие слишком громко для обычного семейного разговора.
Екатерина услышала их ещё на лестнице. Спустившись, она вошла в кабинет и увидела Марину Олеговну, бледную, как полотно, сидевшую в кресле с письмом в руках.
— Что произошло? — спросила Екатерина, переступая порог.
Андрей Николаевич, явно взволнованный, обернулся к ней.
— К нам едет граф Геннадий Васильевич, — сказал он. — Будет здесь через два дня.
Это имя ничего не говорило Екатерине, но по лицам присутствующих она поняла: речь идёт о человеке весьма важном.
— Кто он? — осторожно спросила она.
Виктория Сергеевна, сидевшая в углу, посмотрела на неё с нескрываемым презрением.
— Вы даже этого не знаете? — воскликнула она. — Граф Геннадий Васильевич — покровитель нашего рода! От его решения зависит, останется ли за нами имение или его пустят с молотка за долги.
Марина Олеговна тяжело вздохнула и прижала руку к груди.
— Он был старым другом моего покойного мужа, — слабым голосом произнесла она. — Если он не поможет нам разобраться с долгами, к весне мы лишимся всего. Дома, земли, последнего, что ещё осталось от рода Ростопчиных.
У Екатерины болезненно сжалось сердце. Не из-за страха за собственное будущее, а от вида этих людей, которые ещё вчера держались высокомерно и самоуверенно, а теперь оказались совершенно беспомощны перед настоящей бедой.
— И что вы собираетесь предпринять? — спросила она.
— Что значит что? — Виктория всплеснула руками. — Встретить его достойно, разумеется! Показать, что наш род не обеднел ни честью, ни умением вести хозяйство.
— А в каком состоянии сейчас хозяйство? — тихо уточнила Екатерина.
В кабинете снова стало тихо.
— Повар болен уже третий день, — наконец признался Андрей Николаевич. — Слуги тоже валятся один за другим. Две кухарки слегли с простудой, а третья уехала на похороны родственника в соседнее село.
— И чем же мы будем его угощать? — растерянно проговорила Марина Олеговна, глядя перед собой пустыми глазами. — Мы даже стол прилично накрыть не сумеем, не говоря уже о том, чтобы принять графа как подобает.
Екатерина некоторое время молчала, всматриваясь в их испуганные, растерянные лица. Ещё вчера эти люди смотрели на неё свысока, а теперь сидели перед ней, словно дети, не знающие, куда бежать от беды.
— Я займусь этим, — наконец сказала она.
Все разом повернулись к ней.
— Чем именно? — недоверчиво спросила Виктория Сергеевна.
— Приготовлю обед для графа, — ровно ответила Екатерина. — И накрою стол так, как положено.
Виктория рассмеялась, но смех получился натянутым, нервным, почти истерическим.
— Вы? — выкрикнула она. — Девушка из деревни, которая даже вилку правильно положить не может…
— Замолчите, Виктория Сергеевна, — перебила её Екатерина таким голосом, какого в этом доме от неё ещё никто не слышал. — У нас нет времени на препирательства. Через два дня сюда приедет человек, от которого зависит судьба вашей семьи. Вы можете продолжать сомневаться во мне, а можете помочь.
Андрей Николаевич смотрел на жену так, будто увидел её впервые.
— Екатерина, — тихо спросил он, — ты действительно справишься?
— Справлюсь, — твёрдо ответила она. — Но у меня есть одно условие. С этой минуты всё, что касается приёма гостя, решаю я. И все в доме выполняют мои распоряжения. Все без исключения.
Марина Олеговна после недолгой паузы кивнула.
— Хорошо, — сказала она. — Пусть будет по-вашему.
С этого мгновения усадьба Ростопчиных превратилась в место лихорадочной подготовки. Екатерина раздавала поручения уверенно и точно, как человек, которому подобное дело было далеко не внове.
— Виктория Сергеевна, — распорядилась она, — на вас столовое серебро. Проверьте каждый нож, каждую вилку, каждую ложку. Всё должно блестеть.
— Я? — золовка едва не задохнулась от возмущения. — Чистить серебро, как служанка?
— Или вы предпочитаете, чтобы граф увидел потемневшие приборы? — невозмутимо спросила Екатерина.
Виктория поджала губы, но спорить не стала и ушла выполнять поручение.
— Марина Олеговна, — продолжила Екатерина, — нужно позаботиться о цветах для стола. Кроме того, парадные комнаты следует проветрить и привести в полный порядок.
— Я не привыкла заниматься уборкой, — недовольно заметила свекровь.
— Вам и не нужно самой мести полы, — спокойно ответила Екатерина. — Отдайте распоряжения горничным и проследите, чтобы всё было сделано. Ваш взгляд должен заметить каждую пылинку.
— А ты чем займёшься? — спросил Андрей Николаевич.
— Кухней, — коротко ответила она. — Мне понадобится помощь Степана, если он ещё может держаться на ногах.
Старый повар Степан действительно был болен, но не настолько, чтобы совсем не подняться с постели. Екатерина навестила его в маленькой комнатке возле кухни, где он лежал под лоскутным одеялом.
— Барыня, — прохрипел он слабым голосом, — не осилю я обед для такого важного гостя. Руки трясутся, в голове туман.
— Вам и не придётся готовить, Степан, — мягко сказала Екатерина. — Готовить буду я. От вас мне нужны только советы и точное знание того, что хранится в кладовых.
Старик взглянул на неё с искренним удивлением.
— Барыня умеет готовить? — спросил он недоверчиво.
— Умею, — ответила Екатерина с лёгкой улыбкой. — В детстве меня этому учила одна замечательная женщина. Много лет она служила поварихой при дворе.
Она не стала добавлять, что этой женщиной была Лидия Юрьевна, старая кухарка, когда-то служившая ещё её матери, а прежде обучавшаяся у самого знаменитого придворного шеф-повара мсье Виарде, рецепты которого передавались из уст в уста лишь среди немногих посвящённых.
На кухне сразу закипела работа. Екатерина подвернула рукава простого домашнего платья, повязала передник и взялась за дело с той уверенной ловкостью, с какой человек берётся за давно знакомое занятие.
— Мука не лучшего качества, — заметила она, растерев щепотку между пальцами. — Просеем дважды, иначе примеси испортят тесто.
Молодая кухарка по имени Алёна смотрела на барыню с неподдельным изумлением.
— Барыня, вы рассуждаете совсем как настоящий повар, — сказала она.
— Готовка, Алёна, похожа на разговор, — улыбнулась Екатерина. — Нужно понимать язык продуктов, тогда они сами подскажут, какое блюдо из них выйдет лучше всего.
Она осмотрела кладовые и обнаружила там остатки хорошей телятины, немного дичи, которую накануне привёз сосед, овощи с огорода, ещё не тронутые морозом, и небольшой запас муки высшего сорта, приберегаемый для особого случая.
— Этого хватит, — решила она. — Сделаем консоме по особому рецепту, телятину под белым соусом, дичь, запечённую с яблоками и грибами, а к десерту — бисквит с кремом и засахаренными фруктами.
Степана перенесли на лавку у кухонной печи, чтобы он мог наблюдать и подсказывать. Лёжа там, старый повар только качал головой от удивления.
— Барыня, да откуда вам известны такие рецепты? — не выдержал он. — Подобные блюда подавали самым важным людям.
— Настоящий секрет мастера в том, чтобы не раскрывать, откуда у него знания, — ответила Екатерина с загадочной улыбкой, хотя в глазах её мелькнула печаль.
Работа не прекращалась весь день и захватила часть ночи. Екатерина не позволяла себе отдыха и тем самым невольно заставляла остальных держаться собраннее. К вечеру первого дня стало очевидно: дом меняется буквально на глазах.
Виктория Сергеевна, привыкшая проводить часы за романами и рукоделием, впервые в жизни собственными руками чистила столовое серебро. Пальцы у неё покраснели от полировочной пасты, но она молча продолжала тереть приборы, изредка бросая взгляды на невестку, хлопотавшую у плиты.
— Не понимаю, — сказала она однажды, застав Екатерину за приготовлением соуса, — откуда у вас всё это? Вы говорите о приправах так, словно выросли рядом с лучшим поваром.
Екатерина на мгновение замерла, продолжая помешивать соус деревянной ложкой.
— Все мы чему-то учимся в детстве, Виктория Сергеевна, — уклончиво произнесла она. — Просто не каждый потом рассказывает об этом.
— Вы опять говорите загадками, — подозрительно заметила золовка.
— А вы, кажется, впервые за долгое время заняты делом, а не пересудами, — мягко, но с лёгкой иронией ответила Екатерина.
Виктория промолчала. Она задумалась над этими словами, и что-то в её взгляде едва заметно изменилось, хотя признать это вслух она пока не могла.
Поздно ночью, когда весь дом уже затих, Андрей Николаевич вошёл на кухню. Екатерина всё ещё стояла у стола и завершала последние приготовления теста для бисквита.
— Екатерина, — негромко сказал он, — тебе нужно лечь. Ты едва держишься на ногах.
— Не могу, — ответила она, не прекращая работы. — От завтрашнего дня зависит слишком многое.
Он подошёл ближе и осторожно взял её за руку, останавливая движение ложки.
— Прости меня, — неожиданно произнёс он. — За вчерашнее. За то, что не защитил тебя за столом.
Екатерина подняла на него усталые, но спокойные глаза.
— Я привыкла, Андрей, — просто сказала она. — Привыкла к тому, что мужчины в вашем доме молчат, когда женщинам причиняют боль.
Он вздрогнул, словно эти слова задели его глубже, чем он ожидал, но сразу не нашёл, что ответить.
— Я не такой, каким должен быть, — тихо признался Андрей Николаевич. — Мать с детства внушала мне: будь уступчивым, не спорь, сохраняй мир в доме любой ценой.
— Мир, купленный молчаливым согласием с несправедливостью, стоит недорого, — сказала Екатерина.
Андрей Николаевич поднял на неё взгляд и не ответил сразу.