Лифт, облицованный тёмным гранитом и матовым золотом, бесшумно поднимался на двадцать пятый этаж. Я разглядывала своё отражение в зеркальной панели. Женщина в идеально скроенном жакете от Dior, с холодным, спокойным взглядом и аккуратной укладкой, которую не испортила бы даже буря. Эта женщина казалась мне почти чужой. Она — итог десяти лет боли, унижения и ярости, перекованных в несгибаемую стойкость. В ушах стоял не шум страха, а еле слышный металлический звон — предощущение.
Десять лет.
Три тысячи шестьсот пятьдесят дней.
Столько понадобилось, чтобы я снова переступила порог этого здания — «Неокортекс-Тауэр», символа успеха моего бывшего мужа.
В тот раз я уходила отсюда через служебный коридор, где пахло мусором и хлоркой. Ноябрьская слякоть смешивалась со слезами на моём лице. В одной руке я несла драный пакет с фотографиями и тремя детскими вещами — всем, что мне «разрешили» забрать. В другой — сжимала крошечную ладошку своего пятилетнего сына, Артёма, который дрожал от холода.
Охранник Серёжа, с которым мы вчера ещё пили чай, виновато отводил взгляд.
— Простите, Марина Валерьевна… — пробормотал он. — Приказ от Виктора Андреевича. Для вас доступа больше нет.
Сегодня я вошла через центральный вход. Молодой охранник в идеально выглаженной форме распахнул дверь с таким почтением, будто я была членом правительства. Он даже не представлял, кто перед ним. Для всех я теперь была — Марина Валерьевна Соколова, владелица инвестиционного фонда «Прометей», который неделю назад приобрёл контрольный пакет акций «Неокортекс-Групп».
Лифт негромко звенел, двери разъезжались, открывая просторную приёмную.
Молодая администраторша вскочила, едва не опрокинув стакан латте.
— Доброе утро! Простите, вы к кому? У господина Кравченко важнейшее заседание, он категорически просил никого не впускать…
— Я в курсе, — ответила я ледяной улыбкой. — Именно поэтому я пришла.
Не обращая внимания на её растерянные вопросы, я уверенно направилась к массивной двери из дуба и распахнула её без стука.
ДЕСЯТЬ ЛЕТ НАЗАД
— Ты обычная серость, Мари, — выплюнул Виктор, мой тогдашний муж. — Домашняя курица. Вечно пахнешь то тушёным мясом, то выпечкой. Посмотри на себя! Уставшее лицо, старый халат… Мне рядом нужна искра! Праздник!
Он небрежно запихивал в дешёвый чемодан мои вещи — те, что я когда-то привезла из родительского дома.
— Виктор, ты слышишь себя? — Я задыхалась. Артём прижимался к моей ноге, пряча лицо в ткань халата. — Я работаю на трёх бухгалтериях, чтобы мы выплатили эту ипотеку! Я готовлю, убираю, с ребёнком занимаюсь! Ты всё время пропадаешь на «важных встречах»!
— Вот именно! — он скривился. — Быт! Рутиной воняет! А Лика… Лика — огонь! Она на меня смотрит так, как ты никогда не смотрела! Она меня вдохновляет!
Лика, его двадцатидвухлетняя секретарша с хищным блеском, стояла у дверного косяка, рассматривая свежий маникюр.
— Витя, ну пускай она уже уйдёт? — протянула она с брезгливостью. — От неё пахнет щами. У меня голова болит. И мне нужно разобрать косметику, она в сумке помнётся.
— Ты всё слышала, Мари? — Виктор обернулся, в глазах пустота. — Уходи.
— Куда? — прошептала я. — Мы же вместе зарабатывали на эту квартиру…
— Она записана на мою мать. Ты забываешься. Юридически ты здесь — никто. И твой пацан — тоже.
Слово «пацан» ударило, как плеть.
— Ты выгоняешь сына? В мороз?
— Я избавляюсь от балласта, — отрезал он. — Пожалуешься — буду платить минимальные алименты. Не сдохнете.
Мы ночевали у моей подруги, на кухне, на старом одеяле. Света всю ночь гладила меня по голове и шептала: «Держись, Маринка, ты выкарабкаешься».
А Виктор с Ликой остались в уюте, пахнущем моей выпечкой. Он остался во главе фирмы, которую мы придумали вдвоём. Я — ни с чем. С ребёнком, без денег, без крыши.
Первые два года были адом.
Я убирала подъезды с пяти утра. Потом бежала к Артёму в садик. Потом — диспетчер такси с дома. Денег не хватало. Артём часто болел. Я донашивала старый пуховик. Ела пустые макароны. Покупала сыну по одному яблоку на неделю.
Алименты — три тысячи рублей. Иногда задерживал.
Лика брала трубку и шипела:
— Витя занят. Зарабатывать умейте, а не выпрашивать.
Но злость — удивительное топливо. Она грела. Она не давала мне сломаться.
Однажды, оттирая грязь в холле бизнес-центра, я встретила взгляд седой, элегантной женщины.
— У тебя взгляд волчицы, — сказала она. — Загнанной, но не сломанной. Хочешь снова работать головой?
Это была Галина Платоновна Зайцева, владелица логистической империи.
Она дала мне шанс.
Я училась ночами. Работала днями. Впитывала её опыт. Через три года стала её заместителем. Через пять — открыла свою фирму. Через девять — владела холдингом с оборотом в миллиарды.
А «Неокортекс-Групп» Виктора тем временем медленно погружалась на дно.
Лика оказалась транжирой. Виктор начал воровать, пить, рычать на сотрудников. Компания катастрофически сыпалась.
Полгода назад мой человек в банке сообщил:
— «Неокортекс» на грани дефолта. Кравченко ищет покупателя.
Я поняла: моё блюдо остыло и готово к подаче.
ВОЗМЕЗДИЕ
В переговорной — тишина.
Начальники отделов сидели, бледные, как бумага.
Во главе стола — Виктор.
Испитый, одутловатый, потерянный.
Рядом — Лика. Слишком яркий макияж, усталость, раздражение.
Они смотрели на меня сначала с недоумением, потом — с тревогой. Узнать меня было невозможно.
— Кто вы? — прохрипел Виктор.
Я положила на стол кожаную папку и спокойно села напротив.
— Я — ваш новый основной акционер. Марина Валерьевна Соколова.
— Это невозможно, — фыркнула Лика. — Акции купил фонд «Прометей».
— «Прометей» принадлежит мне, — произнесла я ровно. — Как и 75% акций. И это здание. И долги компании, которые я выкупила.
Виктор побледнел.
— Мари?.. Нет… Этого не может быть…
— Почему же?
Моль способна отрастить стальные крылья.
И курица вполне может научиться летать.
Я достала аудит.
Счета. Выводы. Отмыв. Откаты.
И статья, ведущая в тюрьму.
Виктор осел в кресло.
— Мариночка… давай договоримся… мы же не чужие… У нас сын… Артём…
— Не смей произносить его имя, — мой голос зазвенел, как лезвие.
Он начал валиться в жалость.
— Я был идиотом! Это всё Лика! Я всё исправлю! Мы начнём заново!
Лика завизжала, Виктор сорвался на неё, и вся эта сцена была настолько отвратительной, что я ощутила только пустоту.
Месть оказалась не сладкой. Она оказалась правильной.
Я поднялась.
— Начинать сначала поздно. А материалы аудиторов сегодня уйдут в прокуратуру.
А сейчас…
Я посмотрела на них долго, холодно.
— Вы уволены. Оба. С этой секунды.
Без компенсаций. Без сбора вещей. Всё — собственность компании.
Охрана появилась в дверях.
— Сопроводите этих граждан. Заберите пропуска, машины, карты.
Лика кричала, обещала суды.
Я лишь заметила:
— Для суда нужны адвокаты. А ваши счета уже заблокированы.
Виктор шёл, пошатываясь. У двери он обернулся.
— Мари… за что?..
— За «серость», — сказала я спокойно. — И за то, что ты недооценил силу женщины, у которой забрали её ребёнка.
Когда за ними закрылась дверь, воздух стал чище.
— Итак, господа, — сказала я менеджерам. — У компании новая жизнь.
Кто участвовал в схемах — можете написать заявление. Остальным гарантирую стабильность и рост. Вопросы?
Их не было.
Вечером я вышла на улицу.
У «Майбаха» стоял высокий парень с огромным букетом белых роз. Мой сын — Артём.
— Ну что, мам, операция «Расплата» завершена?
Он обнял меня. Высокий, сильный, взрослый.
— Завершена, — сказала я, прижимаясь к его плечу. — Гештальт закрыт.
— Он узнал тебя?
— Узнал. Слишком поздно.
— Жалеешь их?
— Нет. Только чувствую… правильность. Мы больше никогда не будем зависеть от таких людей.
— Поехали домой? Я заказала твою любимую пиццу с четырьмя сырами.
Мы сели в машину.
И уехали в жизнь, которую я построила сама — шаг за шагом, на обломках прошлого.
А Виктор и Лика остались там, где им и место — на холодной, грязной улице собственных ошибок.