А во мне будто щёлкнул давно заклинивший механизм. Не счастье — нет. Скорее опора. Такая внутренняя жёсткость, которой мне не хватало много лет.
Когда я вернулась, Максим уже был дома. И выглядел он непривычно.
— Ирин, — он поднялся мне навстречу, говорил негромко, почти виновато. — Прости меня, ладно? И за крестины, и вообще за всё. Перегнул. Не со зла же я, понимаешь? Просто накопилось. Я мужик, а жильё не на мне, вот иногда и клинит. Но я всё обдумал. Ты права. Квартира твоя — значит, твоя. Ничего переоформлять не надо. Будем жить дальше, как жили, а?
Он смотрел прямо в глаза. Это он умел — смотреть так, будто перед тобой наконец-то живой, раскаявшийся человек.
— И мать я поставлю на место, — добавил Максим. — Нечего ей тебя изводить. Ты у меня хорошая.
«У меня». Снова это его «у меня». Но произнесено было так ласково, а я настолько устала от страха, что это слово проскользнуло мимо сознания. Я стояла перед ним и отчаянно хотела поверить. Боже, как же хотелось, чтобы всё оказалось проще: без суда, без родственников, без унижения, без этого липкого ужаса под рёбрами. Чтобы он действительно понял. Чтобы одного моего «нет», сказанного вслух за длинным праздничным столом, хватило для того, чтобы всё вернулось на свои места.
— Ладно, — ответила я. — Живём, как жили.
Максим обнял меня. И вечер вышел почти мирным. Он сам помыл посуду — чего за ним прежде не водилось, — расспросил про школу, про мой восьмой «Б», от которого я весь год была на грани срыва. Перед сном я даже поймала себя на мысли: может, зря ходила к юристу? Может, люди всё-таки способны меняться? Может, я сама накрутила лишнего?
Заявление я тогда решила пока не подавать. Всё, что уже начала готовить по настоянию Юлии, отложила в сторону. В квартире воцарилась тишина — ненастоящая, как потом выяснилось, но я поверила именно в неё.
Ночью меня разбудила полоска света из-под кухонной двери и приглушённые мужские голоса. Было около двух. Я поднялась, хотела воды, но замерла в коридоре: Максим сидел на кухне не один. К нему заехал знакомый, тот самый, с кем они когда-то мотались в рейсы. Голос я узнала сразу. В воздухе стоял запах сигаретного дыма, хотя при мне Максим никогда не курил в квартире. Значит, не курил только при мне.
— Да чего ты себя накручиваешь, — говорил приятель. — Раз квартира не на тебе, значит, всё, приехал. Ничего ты с неё не возьмёшь.
— Это ещё посмотрим, — ответил Максим. И голос у него был уже не виноватый, не мягкий. Совсем другой. — Она у меня сама отсюда вылетит, как миленькая. Запомни мои слова. Я так сделаю, что уйдёт из дома в одном платье. В чём пришла, в том и пойдёт.
Приятель коротко заржал.
— А дача?
— Дача останется мне. А она пусть себе ищет жильё на свою учительскую зарплату, если найдёт. Одиннадцать лет прожила здесь на всём готовом — хватит, нагостилась.
Я стояла босиком в тёмном коридоре и слушала. И странно: боли почти не было. Только холод. Ровный, ледяной. Максим не изменился. Он просто понял, что лобовой атакой не получилось, и решил зайти с другой стороны. Его «прости» оказалось таким же приёмом, как и то унизительное «за хозяина дома». А я почти поверила.
На кухню я не вошла. Тихо вернулась в комнату, стараясь не задеть скрипучую половицу. Взяла телефон и в темноте отправила Юлии одно короткое сообщение: «Подаю».
Замок Максим заменил в тот день, когда я была в школе.
Я вернулась после уроков с тяжёлой сумкой тетрадей, вставила ключ — и он не провернулся. Я стояла на площадке перед собственной дверью, в собственную квартиру, а мой ключ к ней больше не подходил. За дверью слышались его шаги. Я нажала на звонок.
Открыл Максим. За его спиной, прямо у порога, стояли две мои сумки, набитые как попало. Из одной торчал рукав кофты.
— Вот, — сказал он. — Собрал тебе вещи. По-нормальному. Забирай и уходи, пока всё по-нормальному.
— Максим, это моя квартира.
— Была твоя, теперь спорная, — он встал в проходе, зацепив пальцы за ремень. — Мне юрист сказал: пока суд не определил, кто тут хозяин, я имею право находиться в жилье. Я здесь зарегистрирован, я здесь живу. А ты иди к сестре. Или на вокзал. Мне всё равно.
Про юриста он врал — теперь я это понимала совершенно ясно. Но говорил с такой железной уверенностью, что посторонний человек, наверное, поверил бы каждому слову.
— Пропусти меня домой.
— Не пропущу, — Максим усмехнулся. — Помнишь, я говорил, что уйдёшь в одном платье? Вот и уходишь. Ещё спасибо скажи, что сумки собрал. Мы же не звери.
Дверь напротив приоткрылась. Соседка выглянула, быстро оценила сцену и тут же спряталась обратно. За плечом Максима, на серванте, я увидела мамину шкатулку. Её он тоже не положил в мои вещи.
— Хорошо, — сказала я.
Я подняла сумки. Не закричала. Не стала колотить в дверь. Не устроила сцену, на которую он явно рассчитывал, чтобы потом рассказывать родне, как я билась в истерике на лестничной площадке. Я просто спустилась вниз. У подъезда уже ждала Юлия. Я села к ней в машину, и мы молча тронулись.
— Ты посмотри, что он вытворяет, — Юлия сжала руль так, что побелели пальцы. — Может, вызвать полицию?
— Не надо, — ответила я, глядя перед собой и думая о маминой шкатулке, оставшейся там, за закрытой дверью. — Пусть считает, что выиграл. До суда пусть так и считает.
Он выгнал меня из моего же дома с двумя сумками. Одиннадцать лет я мыла там полы, платила, переживала зимы, чинила, терпела, а он за один день поменял замок — пока я объясняла восьмому «Б» деепричастный оборот. Но страшнее всего было даже не то, что я оказалась на улице. Страшнее было другое: внутри всё ещё жила прежняя Ирина и шептала, что, может быть, проще уступить, чем судиться. Столько зим она училась отступать, что теперь пыталась спасти меня привычным способом. Я ехала в машине Юлии и мысленно держала эту прежнюю Ирину за горло, лишь бы она замолчала.
Суд назначили на осень.
Я не стану подробно рассказывать, как почти не спала ночами, как по кругу перечитывала заявление, как Елена Павловна за десять минут до заседания спокойно сказала: «Дышите. У вас есть документ. Здесь решать будет документ». Лучше расскажу про сам зал.
Максим явился с матерью и адвокатом — молодым, гладким, в строгом костюме. Вид у него был победный. Он сидел, закинув ногу на ногу, покачивал ботинком, наклонялся к матери и что-то шептал ей на ухо, а она согласно кивала. Потом он поднял глаза и посмотрел прямо на меня.