Слайд-шоу для маминого юбилея я собирала левой рукой, потому что правая была полностью в гипсе. Ноутбук стоял на кухонном столе, маленькая Соня уже давно спала в своей кроватке, а я медленно перелистывала старые мамины фотографии и аккуратно перетаскивала их одну за другой в программу. Каждый снимок я размещала с особой тщательностью, словно раскладывала сложный пасьянс, где каждая карта имела своё значение и своё место в общей картине.
Но до этого момента было ещё очень далеко. Сначала произошло совсем другое.
***
Я попросила маму посидеть с Соней в субботу вечером. Мой муж Дмитрий должен был выйти на ночную смену, а запись к врачу я ждала больше двух месяцев и очень боялась, что её внезапно отменят. Мама немного помолчала в трубке. На фоне я слышала, как работает телевизор и как её супруг Сергей звякает ложкой о тарелку.
– Ну, Оленька, мы с Сергеем уже договорились на эти выходные. Мы собирались поехать в небольшой старинный городок. Найди кого-нибудь другого.
Я ничего не ответила. Обычно после таких слов я быстро говорила «хорошо, я разберусь» и клала трубку, а через полчаса перезванивала, извинялась и объясняла, что понимаю — у них свои планы. На этот раз я просто положила телефон на стол, доварила кашу для дочери и покормила её.
Дмитрий вернулся со смены уставший, спросил:
– Ты договорилась с мамой насчёт Сони?
Я молча покачала головой. Он кивнул, ни о чём больше не спрашивая, и достал из холодильника бутылку кефира.
Ночью я лежала рядом с ним в темноте и думала: почему я всегда извиняюсь? За что именно? За то, что попросила собственную мать провести несколько часов с её родной внучкой? Это казалось такой очевидной глупостью. Конечно, глупостью. Завтра я позвоню, всё уладится, и мы обо всём договоримся.
Но я не позвонила. Ни на следующее утро, ни днём. Я сама удивилась своему спокойствию, однако рука так и не потянулась к телефону.
***
Мама позвонила сама через неделю. Голос у неё был бодрый, напевный, в трубке слышно было, как она что-то перебирает на столе.
– Оленька! Ты даже не представляешь, как я волнуюсь! Юбилей уже через полтора месяца, а ещё ничего не готово! Нужно заказать ресторан, обзвонить всех гостей, найти хорошего фотографа. Ой, и ещё забери, пожалуйста, у меня из кладовки старый семейный альбом — я хочу сделать красивое слайд-шоу, как раньше делали на праздниках, помнишь? И я тебе на почту скину свои свежие фотографии, хорошо?
Она говорила без остановки, перескакивая с одного на другое: от торта к платью, от рассадки гостей к музыке. Я слушала, подпирая голову рукой, а Соня тем временем тянула меня за штанину и просилась на руки.
– Мам, я не смогу всё это организовать. У Сони поднялась температура, я уже третий день сижу с ней одна, Дмитрий на работе с утра до ночи.
– Оля! Это же мой юбилей! — голос мамы стал громче, в нём появилась обида. — Ты моя единственная дочь! Неужели тебе так сложно хоть раз постараться для собственной матери?!
Единственная дочь… Когда нужно организовать ресторан, фотографа и обзвонить родственников — я единственная дочь. А когда мне нужна помощь с больным ребёнком — «найди кого-нибудь». Раньше я никогда не ставила эти фразы рядом, а теперь они сложились в голове как детали одного конструктора, идеально подходящие друг к другу.
– Мам, мой ребёнок болеет.
– Ну конечно! — и в трубке раздались короткие гудки.
Я положила телефон, подняла Соню на руки, крепко прижала к себе. Девочка уткнулась горячим лбом мне в шею и тихо засопела.
***
Дмитрий вернулся вечером, посмотрел на меня внимательно и сказал:
– Ты какая-то другая сегодня.
– Какая именно? — спросила я.
– Ровная. Спокойная.
Я не знала, что на это ответить, и просто промолчала. Наверное, «ровная» — это когда перестаёшь постоянно качаться между обидой и чувством вины. Когда стоишь твёрдо на своих ногах и больше не ищешь опору в человеке, который всегда занят чем-то, что кажется ему важнее тебя. Может быть, он имел в виду уравновешенная.
Мама, разумеется, перезвонила через пару дней, как будто ничего не произошло. Про Соню — ни слова. Зато она подробно рассказала, какой именно торт заказала — трёхъярусный, с кремом и свежими ягодами. Попросила не забыть забрать альбом из кладовки, он лежит на верхней полке в коробке из-под обуви.
Я ответила «хорошо» автоматически, по привычке. Соглашаться с мамой всегда было проще, чем спорить.
Я забрала альбом.
***
В начале ноября случился сильный гололёд. Я вышла из подъезда, поскользнулась на первой же ступеньке и упала прямо на правую руку. Запястье хрустнуло так громко, что я услышала этот звук раньше, чем почувствовала острую боль. В травмпункте мне наложили гипс и сказали:
– Трещина в кости, ничего критического, но рука в гипсе останется надолго.
Я позвонила маме. Гудок, второй, третий… На четвёртом она наконец ответила.
– Алло! Оленька! Ой, подожди секунду, мне сейчас не до разговоров — Сергей только что пришёл, надо его кормить!
И короткие гудки. Я даже не успела произнести ни слова.
Телефон лежал на моих коленях, экран медленно гас. Я смотрела в белый больничный потолок, где в углу виднелась тонкая трещина, похожая на ветку дерева, и думала: а ведь я даже не удивилась. Словно заранее знала, чем закончится этот звонок.
Дмитрий приехал через час, забрал меня домой. По дороге он молчал. Дома уложил Соню спать, разогрел суп и поставил тарелку передо мной. Я ела левой рукой — ложка стучала о край тарелки, суп иногда капал на стол.
Мама перезвонила на следующий день. Она не спросила, зачем я звонила, не поинтересовалась, как я себя чувствую. Вместо этого сразу сказала:
– Оля, ты уже начала? Юбилей через неделю! Мне очень нужно слайд-шоу. Сергей обещал принести проектор. Ты уже смонтировала?
Я сидела на кухне в старой тёплой кофте кораллового цвета, которую мне когда-то подарила подруга Марина. Мама всегда дарила деньги в конверте — быстро, удобно, без лишних мыслей. Кофта давно вытерлась на локтях, но я носила её каждую осень и зиму, потому что она мне искренне нравилась.
– Оля? Ты меня слышишь?
– Слышу, мам. Я сделаю.
Я положила трубку и долго сидела, глядя на старый альбом.
***
Вечером, когда Соня крепко уснула, я принесла альбом на кухню и открыла его. На первых страницах была мама с моим отцом: свадьба, медовый месяц, мама в ожидании ребёнка. Дальше в том же альбоме появлялся уже другой мужчина — небритый, в растянутой футболке, с банкой пива в руке. Рядом с ним мама выглядела моложе, с новой каштановой покраской и красивыми серьгами. Фотографий, где я рядом с ней, в альбоме не было. Ни одной.
Дальше шли снимки с новым партнёром — он за компьютером, он ест на кухне, они гуляют в парке. А где была я в это время? Сидела за уроками рано утром на кухне, пока он спал. Такие моменты никто не фотографировал.
Потом появились фотографии, которые мама прислала по электронной почте: она с очередным мужчиной в отпуске, в ресторане, на чьей-то загородной даче. Только на одном снимке я виднелась на заднем плане — размытая фигура у плиты с кастрюлей в руках. Кто-то случайно нажал на кнопку.
А на последних страницах — мама с Сергеем. Он в аккуратно отглаженной рубашке, она прижимается к его плечу. Они вместе в том самом старинном городке, куда поехали вместо того, чтобы посидеть с больной Соней. На самой последней странице мама одна, с новой модной причёской, улыбается в камеру. Подпись её почерком: «Счастье есть!»
Я закрыла альбом. Руки не дрожали, я не плакала и не злилась. Просто сидела и смотрела перед собой.
В этом альбоме была вся мамина жизнь: мужчина за мужчиной, поездки, ужины, прогулки, рестораны. И ни одной фотографии, где мы с ней вдвоём. Ни школьных линеек, ни моих дней рождения, ни простых моментов, когда мы просто были рядом, без очередного мужчины.
Мама хотела красивое слайд-шоу о своей счастливой жизни. Что ж, я его сделала.
Я открыла ноутбук и левой рукой начала медленно перетаскивать фотографии в программу. Хронологически: отец, потом второй мужчина, третий, четвёртый. Мужчина за мужчиной, без каких-либо подписей и комментариев. Просто фотографии, как они лежали в альбомах. Пусть говорят сами за себя.
Я работала до двух часов ночи. В самом конце добавила ту единственную размытую фотографию, где я стою у плиты с кастрюлей на заднем плане. Последний слайд. Единственный, где есть дочь.
Утром я записала всё на флешку, положила её в карман Дмитрия и сказала:
– Отдай маме. Скажи, что слайд-шоу готово. Я не поеду на юбилей.
Дмитрий взял Соню и вышел. Я осталась дома одна. Села на стул, опустила плечи и почувствовала, как с них наконец-то сняли что-то тяжёлое и привычное.
***
Дмитрий вернулся вечером. Пришёл на кухню, сел напротив меня.
– Рассказать, как всё прошло?
– Если хочешь.
Он говорил коротко и по делу. Слайд-шоу включили после тостов. Мама сидела во главе стола в новом красивом платье и с улыбкой ждала. На экране появился первый мужчина — мой отец. Мама улыбнулась, кивнула. Потом второй. Улыбка начала исчезать. Третий. Четвёртый. Мужчина за мужчиной, без единого слова или подписи. Гости притихли, кто-то кашлянул, тётя Светлана отвела глаза.
Последним слайдом была та размытая фотография, где я у плиты. Экран погас.
Мама сидела совершенно неподвижно. Сергей долго смотрел на неё, потом встал и вышел на балкон. Мама не произнесла ни слова. Гости начали тихо расходиться по одному, бормоча что-то вроде «спасибо, всё было очень вкусно».
Когда Дмитрий замолчал, я спросила:
– Она плакала?
– Не знаю. Когда мы уходили, она стояла у окна спиной к нам.
***
К первому снегу гипс наконец сняли. Мама не звонила. Я тоже.
Через общих родственников я узнала, что мама сказала тёте Светлане, будто у неё больше нет дочери. Тётя Светлана позвонила мне, долго вздыхала и охала в трубку:
– Оля, ну зачем ты так сделала? При всех людях, на юбилее… Разве нельзя было поговорить по-человечески?
Я ответила спокойно:
– Я пыталась. Она меня не слушала.
Сергей один раз позвонил Дмитрию и спросил:
– Как Оля?
Дмитрий ответил: «Нормально». Они немного помолчали, Сергей сказал «ну ладно» и положил трубку. С тех пор он больше не объявлялся.
По воскресеньям я больше не звоню матери. Дмитрий иногда возит Соню к бабушке, если девочка очень просит. Мама накрывает внучке стол, наливает компот, спрашивает про школу и друзей. Про меня она не спрашивает.
Соня возвращается домой, забирается ко мне на колени и пахнет маминым компотом и одеколоном Сергея.
Я могла поговорить с мамой один на один. Без гостей, без большого экрана, без слайд-шоу. Могла сказать всё словами. Но я выбрала другой путь. Потому что наедине мама всегда бросала трубку, а при свидетелях досмотрела всё до самого конца.