В то субботнее утро я решила испечь шарлотку. Потому что осень, потому что тянуло к чему-то уютному и незатейливому. Ну и потому что Илья обожал, когда в квартире пахло свежей выпечкой.
Телефон завибрировал ровно в тот миг, когда я разбивала яйцо в миску. На экране высветилось: «Свояченица Лена», и перед тем как ответить, я невольно замерла.
Потому что звонки от свояченицы почти всегда сулили неприятности.
— Ася! — завопила Лена, стоило мне взять трубку. — Ты вообще совесть потеряла? У мамы перелом ноги, а ты даже не поинтересовалась, как она! Это нормально, по-твоему?!
Я молча наблюдала, как желток расползается по дну миски, и думала о том, что за все годы Валентина Петровнани разу — ни единого раза! — не обратилась ко мне по имени. В разговорах обо мне она обходилась безымянными формулировками, будто само упоминание моего имени было для неё чем-то оскорбительным.
О том, что с ней случилась беда, я, по сути, узнала только сейчас — из Лениного крика.
— Ну… жаль, конечно, — выдавила я первое, что пришло в голову.
— «Жаль»! — фыркнула свояченица. — Тут не жалеть надо, а помогать! Собирайся и езжай к ней, ухаживать, как и полагается жене сына!
Полагается… Какое удобное слово. Мне, видимо, многое «положено»: терпеть колкости, изображать улыбку на семейных сборищах и выслушивать монологи свекрови вроде этого:
— Илья, ну когда ты уже расстанешься с этой и найдёшь себе нормальную женщину?
Я сказала, что подумаю, и завершила разговор. Шарлотка в итоге не удалась — осела и пересохла. Как, впрочем, и моё настроение.
Когда Илья вернулся с работы, я сразу поняла — ему уже всё рассказали. Рассказали все: и мать, и сестры, и, наверное, даже соседка тётя Зина, которая была уверена, что Валентина Петровна — мученица, а я — ошибка, испортившая жизнь «хорошему мальчику».
Илья тоже считал, что заботиться о пострадавшей должна именно я.
— Ася, ну мама же… — начал он, устало потирая переносицу.
Я терпеть не могла этот его жест: за ним неизменно следовала просьба, от которой хотелось сбежать.
— И что мама? — спокойно уточнила я.
— Она одна, с гипсом… Ей правда тяжело…
Я скрестила руки.
— У твоей мамы три невестки, Илья. Я, Ольга и Наташа. И по её словам, Ольга с Наташей всегда были образцовыми, а я — так, недоразумение. Так почему сиделкой должна быть именно я?
Он раздражённо вздохнул.
— Ну… Ольга сказала, что у неё работа. А Наташа не может — у неё маленький ребёнок.
— А у меня, значит, дел нет?
— Ну Ась… ну прошу тебя…
Прошу… Словно от этого стираются годы унижений. Словно я могла забыть, как на нашей свадьбе Валентина Петровна процедила мне на ухо:
— Ничего, ты тут ненадолго. Сын быстро всё поймёт.
Или как она отправляла Илье фото дочери своей подруги с подписью: «Посмотри, какая красавица. И свободна».
Двадцать лет я терпела. Двадцать лет старалась быть «удобной».
И что в итоге?
Три года назад я перестала к ней ездить. Поздравления и подарки передавала через Илью. Кажется, она даже не заметила — а может, ей стало только легче.
Так с чего бы мне снова туда возвращаться?
— Илья, я не стану ухаживать за твоей мамой, — сказала я твёрдо. — Это окончательное решение.
Он ударил ладонью по столу так, что звякнула посуда.
— Это моя мать!
— Вот ты и поезжай к ней сам, — спокойно ответила я.
Повисла тишина — плотная, предгрозовая.
— Я?.. — он смотрел на меня так, будто я предложила невозможное. — Но я же работаю!
— А я, по-твоему, бездельничаю? — парировала я. — У меня заказы. Я шью. И сроки у меня реальные.
Он посмотрел на меня, как на врага.
— Ладно… — наконец сказал он. — Возьму отпуск.
И взял. И уехал к матери.
Продержался он три дня.
Вернулся поздно вечером — измотанный, с серым лицом и тенью под глазами.
— Никогда больше! — закричал он с порога.
Он метался по квартире, сшибал вещи, злился.
— Она невыносима! Орёт из-за всего: как я чищу картошку, как заправляю кровать, как хожу, как дышу!
Я молча слушала.
— И знаешь что? — он ткнул в меня пальцем. — Она сказала, что это ты меня испортила! Что раньше я был «нормальным», а теперь…
— А теперь ты человек, который не хочет терпеть хамство, — спокойно сказала я. — Добро пожаловать в мою жизнь. Я в ней двадцать лет.
Он рухнул на диван.
— Она всем жалуется… говорит, что ты меня настроила бросить её…
Я налила ему чай с мятой и сказала:
— Давай наймём сиделку. Скинемся все: дети, невестки. Поровну.
Он посмотрел на меня с надеждой.
— Думаешь, получится?
— А выбора нет.
Я написала всем родственникам.
Ольга ответила первой: «Отлично, я согласна».
Наташа поддержала.
Братья Ильи перевели деньги без слов. Лена тоже.
Валентина Петровна, конечно, бушевала. Плакала, обвиняла, проклинала. Но сиделку всё равно наняли.
Со временем звонки прекратились.
Илья иногда навещает мать по выходным. Возвращается молчаливым, уставшим. Но больше не спорит.
А шарлотка у меня теперь всегда удаётся.
Наверное, потому что я больше не мешаю тесто руками, дрожащими от злости.