— Я Валерии с Тёмкой путёвку купил. К морю поедут, наконец-то выдохнут. Она же, бедная, целый год тянет всё одна, как ломовая: у мальчишки отца нет, радостей у неё — кот наплакал.
— Ой, Володенька, сынок мой золотой! — Лариса Сергеевна всплеснула руками и прижала их к груди, будто услышала не бытовую новость, а подвиг века. Глаза у неё тут же стали влажными. — Вот это я понимаю — мужчина! Вот это брат! О родных думает, о сестре, о племяннике. Не то что некоторые: только свой кошелёк берегут да о себе любимых пекутся.
И она посмотрела на меня.
Прямо. Не моргнув. Так, чтобы я точно поняла, кому адресовано это «некоторые». Переводчик тут был не нужен.
Я стояла у кухонного проёма, сжимая в пальцах полотенце. В груди всё будто стянулось в плотный горячий комок. Шесть лет я слышала одно и то же: «мы же семья», «свои должны поддерживать», «родные люди так не поступают». Шесть лет я отдавала, уступала, проглатывала, откладывала себя куда-то на потом — на следующий месяц, на будущий год, на «когда-нибудь».
И вот это моё «когда-нибудь» уже собирало чемоданы в Одессу.
С людьми, которые мне, если честно, были почти посторонними. На мои деньги. Вместо моей мечты.
— А чего это Екатерина у нас стоит такая недовольная? — свекровь отпила чай и скользнула по мне взглядом поверх чашки. — За родню радоваться надо. Или у нас уже и за золовку порадоваться нельзя?
Я медленно положила полотенце на спинку стула. Аккуратно, без резких движений. Даже удивительно, насколько спокойными могут быть руки, когда внутри уже всё перегорело.
Потом произнесла ровно, тихо, без крика и без дрожи:
— Я ужинать не буду. Хорошего вам вечера.
Развернулась и ушла в спальню.
За моей спиной сперва повисла пауза. Потом раздался шёпот — быстрый, возмущённый, ядовитый. До меня долетело слово «истеричка». Следом — «зажралась». А потом потянулся голос Ларисы Сергеевны: жалобный, обиженный, с тем самым надрывом, будто это не меня только что при всех унизили, а её лично лишили последнего куска хлеба.
Владимир отвечал ей вполголоса.
Он не сказал в мою защиту ничего. Ни одного слова. Ни одного «мама, хватит». Ни одного «это наша с Екатериной тема». Только соглашался, невнятно поддакивал, словно ему и самому было тяжело со мной жить: да, мама, я уже не знаю, как с ней разговаривать.
Я опустилась на край кровати.
Плакать не хотелось. Слёзы, кажется, закончились ещё где-то после третьего «займа», который, как и все предыдущие, растворился без возврата. Я просто сидела и смотрела на ежедневник, раскрытый на тумбочке. На странице аккуратным почерком ещё зимой было записано: «август — море, отель, билеты заранее».
Я взяла ручку.
И зачеркнула эту строчку одной прямой линией.
Без истерики. Без рыданий. Без дрожащих пальцев.
Ниже, на свободном месте, я записала другой номер. Телефон турагентства — но не того, через которое Владимир оформлял путёвку для Валерии. Своего. Того самого, которое я нашла днём, пока ждала вечера и уже почти знала, чем всё закончится.
Рядом вывела ещё одну цифру — сумму, лежавшую на моём отдельном счёте.
Владимир был уверен, что август всё сгладит. Что я остыну, помолчу, привыкну, как привыкала все эти годы. Проглочу, как проглатывала раньше. Побурчу пару дней — и снова стану удобной, понимающей, семейной.
Он ошибался.
Очень сильно.
Развязка наступила в начале августа. За три дня до вылета Валерии с Тёмкой.
В тот вечер Владимир вернулся с работы и сел напротив меня за кухонный стол. Вид у него был непривычно виноватый. Он то сцеплял пальцы, то чесал затылок — этот жест я знала наизусть. Так он выглядел всякий раз, когда собирался просить о чём-то, на что права у него, по большому счёту, не было.
— Кать, тут такое дело появилось, — начал он и замялся, будто слова застревали у него в горле. — Мы с ребятами давно хотели выбраться. На турбазу под Львов. На неделю. Рыбалка, баня, лодки, чисто мужской отдых. Сама понимаешь, сто лет собирались.
Я положила телефон экраном вниз.
— Понимаю.
Он заметно оживился, решив, видимо, что разговор идёт легко.
— Там место хорошее, домики нормальные, всё организовано. По деньгам выходит не так уж страшно — около шестнадцати тысяч гривен с человека. Только у меня сейчас совсем пусто. Я же резерв на путёвку Валерии отдал, ты знаешь. Можешь со своего счёта перекинуть? Осенью верну, с премии. Вот честно, кровь из носу верну.
Вот оно.
Я ждала этого момента почти месяц. И всё равно до последней секунды не верила, что он произнесёт это настолько прямо. Настолько спокойно. Настолько бесстыдно.
Человек взял мой отпуск и подарил его сестре. Моё море. Мои четырнадцать месяцев ожидания. Мои планы, мои деньги, мою мечту.
А теперь сидел передо мной и просил оплатить уже его собственную поездку с друзьями.
Слово «верну» в его исполнении за шесть лет я успела выучить до последней интонации. Оно было пустым. Просто звуком, которым временно усыпляют чужое недовольство.
Я долго смотрела на него.
Спокойно, внимательно, почти отстранённо. Так смотрят на задачу, ответ к которой известен заранее.
— Шестнадцать тысяч гривен, значит, — уточнила я. — На рыбалку с друзьями.
— Ну да, — он тут же улыбнулся, решив, что я уже согласилась. — Выручишь? Перекинешь сегодня?
— Знаешь, Володь, не получится, — сказала я и снова взяла телефон в руки. — Я их сегодня утром уже перевела.
Улыбка сползла с его лица.
— Куда перевела?
— Диане. Моей подруге. Ты её знаешь, мы с ней с детского сада вместе. У неё мама в больницу попала, срочно понадобились деньги на обследования. Как раз шестнадцать тысяч гривен. Я утром ей отправила.
На кухне стало так тихо, что было слышно, как из крана капает вода. Владимир опять не докрутил его до конца.
Он медленно выпрямился, потом приподнялся со стула и упёрся ладонями в столешницу.
— Ты сейчас серьёзно? — голос у него стал глухим. — Ты отдала наши деньги какой-то чужой женщине?
И тогда я сказала то, что копилось во мне все эти шесть лет. Без крика. Без злости в голосе. Почти мягко. Его же словами, которые он столько раз бросал мне в лицо, глядя прямо ему в глаза:
— Почему чужой? Диана мне почти как родная сестра. Мы с детства вместе. Свои люди ведь должны помогать друг другу, правда? Мы же не чужие с ней.