— Ты где пропадала до одиннадцати, а? — долетел голос Артёма из ванной. Он прозвучал, как пятно от соуса на белоснежной скатерти: мелочь, но настроение испорчено.
Татьяна, уже полностью собранная, с сумкой в руке и суровым взглядом, остановилась у входа на кухню. Повернулась плавно, словно это был не разговор с мужем, а финальная сцена в триллере — не хватало только тревожной музыки.
— Я была на работе. Где же ещё? У меня сроки. Презентация. Мы это обсуждали, Артём. Не один раз. Или ты тогда просто мотал головой, как игрушка на панели авто?
— Только не начинай… — вышел из ванной сам субъект, обмотанный полотенцем, с выражением «мне всё равно, но я обязан это сказать». — Я просто поинтересовался. Что сразу в атаку?
— Потому что ты «интересуешься», как следователь в дешёвом сериале. Я даже глотка кофе не успела сделать, а уже под подозрением.
— Да никто тебя не ревнует, Таня, — фыркнул он, стараясь казаться безразличным. Но глаза метались, как у школьника, которого поймали со шпаргалкой. — Ты же у нас вся в делах и задачах. Я просто переживаю. Мало ли что.
Вот и оно. Хроническая манипуляция начинается с «я переживаю», переходит в «маме нужны лекарства», а заканчивается «оформим машину на неё, ей же положены льготы».
Она посмотрела на Артёма с тем уставшим выражением, что появляется у женщин, которые всё отдали, но не получили взамен ни капли понимания. Он был ухожен, в форме, с той самой ухмылкой, что когда-то казалась притягательной. Сейчас — раздражала. Как сигнал в лифте, проезжающем мимо нужного этажа.
— Ты маме звонил? — спросила она, наливая себе кофе. — Или опять надеешься, что я сама переведу?
— Танечка, ты же сама говорила, что не жалко. У неё давление. — Артём попытался состроить лицо сочувствия, но выглядел как актёр, забывший текст.
— Конечно. Я только что закрыла контракт на миллион, и, разумеется, именно я отправлю твою мать на лечение. А не ты, который забыл, когда у неё день рождения, и вспомнил только после сообщения “Сынок, ты обо мне ещё помнишь?”.
Артём надел на себя маску обиды. Переключился в режим «гордого непонятого мальчика».
— Тебе жалко, что ли? Пять тысяч всего.
— Мне жалко не суммы. Мне жаль, что живу с мужчиной, который устраивает допросы, клянчит деньги, оправдывается и всё это прикрывает фразой “я просто переживаю”.
Он отвернулся и ткнулся в телефон, словно надеялся там найти приложение «идеальный муж» с бесплатной подпиской.
— Всё с тобой ясно. Опять одно и то же.
И правда. Это «опять» вместило в себя всю их четырёхлетнюю совместную жизнь. Он — обидчивый, уверенный, что его недооценили. Она — вымотанная, уже даже не надеющаяся на изменения. Их вечерний ритуал был предсказуем: он уходил к компьютеру, она — в ванную с пледом и чашкой чая.
Татьяна смотрела в окно. Июнь в столице был как всегда: знойный, пыльный, с асфальтом, который пах раздражением. Всё было на своих местах. Кроме неё.
Она выгорела. Не от работы. От чувства, что её не просто не слышат — ею пользуются.
Вечером она пошла без цели. Просто шла. Хотелось на время исчезнуть: не быть женой, не быть сотрудником, не быть взрослой. Просто быть. Или не быть.
И тут — кафе. Самое обычное. Стулья пластиковые, запах кофе и выпечки. Но она остановилась. Потому что за стеклом сидел Артём.
С девушкой. Молодой, звонкой, с теми самыми губами, что лепят под заказ. Они смеялись. Она тыкала его в плечо, а он смотрел на неё… как когда-то на Татьяну.
И в эту минуту она услышала.
Не всё. Один обрывок. Но иногда этого достаточно.
— Как только она подпишет доверенность, я сразу подаю на развод. Всё почти в кармане.
Она не помнила, как дошла домой. Как сняла обувь. Как оказалась перед зеркалом.
— В кармане, значит… — прошептала. — В каком же ты меня, гад, кармане держишь?..
Артём вернулся поздно. Радостный. Протянул пакет:
— Купил тебе то мыло. С лавандой. Ты говорила, оно тебя успокаивает.
Она взяла пакет, будто это была мина замедленного действия.
— А ты помнишь, что утром говорил? Что “переживал”? Что “мама”? Или имел в виду ту из кафе? С которой “почти всё в кармане”?
Он застыл.
— Ты не в себе, Таня.
Она молча пошла в ванную. Без истерик. Просто закрыла дверь.
Не на замок.
Потому что знала: самые громкие бури начинаются с тишины.
Ночь опустилась на квартиру, как тяжёлый ватник. Артём прокрался в спальню осторожно, как кот, который уже однажды сбил вазу и теперь старается не шуршать.
Татьяна лежала, отвернувшись к стене. Свет был выключен, но уличный фонарь разливал по комнате оранжевое полумрак. Обстановка напоминала камеру допроса — только теперь допрашивать должна была она.
— Таня… — произнёс он почти шёпотом, будто проверял температуру воды перед тем, как войти. — Ты правда всё это серьёзно?
Ответа не последовало. Притворяться спящей не имело смысла — даже сквозь одеяло было заметно, как у неё вздрагивают плечи. Не от холода. От ярости. От той, что копилась годами и наконец вырвалась наружу, когда она стояла перед зеркалом, повторяя: «в кармане…»
Артём опустился на край кровати, медленно, словно под ним могли лопнуть доски. Заговорил голосом «тихий котик», но надменность всё равно прорывалась.
— Ты что-то себе напридумывала. Кто-то что-то сказал. Ты же у нас такая — додумываешь, фантазируешь…
— Я тебя видела, — отрезала Татьяна. Ни дрожи, ни эмоций — просто констатация, как «на улице идёт дождь». — Слышала. Ты был в кафе. С ней. И сказал, что «всё почти в кармане».
Он замер. Его лицо стало плоским, как неудачно разогретая пицца — и таким же безвкусным.
— Это не то, что ты думаешь…
Она резко села:
— Да что ж вы все одинаково говорите, когда вас ловят?! «Это не то», «Ты всё не так поняла», «Оно само случилось»! Что, с новой актрисой уже репетировали?
Артём взорвался:
— А ты думаешь, ты идеальна?! Кто я для тебя — обслуживающий персонал в твоей шикарной жизни?
— Обслуживающий?! — Татьяна вскочила. — Ты четыре года сидишь в моей квартире! Разъезжаешь на моей машине! Твоя мать пьёт купленные мною лекарства!
Он тоже встал. В голосе зазвенела угроза:
— А чего ты добилась бы без меня, а? Бизнесвумен! Всё у тебя: связи, деньги, поддержка. А я? Я — тень!
— Тень не оформляет машину на маму, — парировала она. — Ты не тень. Ты — провалившийся стартап. Который надо было давно ликвидировать.
Он отвернулся, будто сдерживая вспышку, но всё было ясно: маска сброшена, игра окончена. Остался только настоящий Артём.
— Значит, ты мне даже копейку не дашь, да? Даже если уйду по-мирному?
Она засмеялась. Глухо, как будто смеялась пустота.
— Дам. Щётку зубную. И старые тапки. Чтобы не ушёл босиком в своё светлое будущее.
Он усмехнулся.
— Ты стала жестокой, Таня.
— А ты сделал меня такой. Спасибо, кстати.
Она пошла на кухню. Без драмы. Просто — заварить зелёный чай с жасмином. Потому что это было единственное, что успокаивало.
Артём остался в гостиной. Потом улёгся на диван, с пультом и обидой, как временный жилец, уверенный, что хозяйка передумает.
Утро было подозрительно тихим. Татьяна собрала сумку, документы, ноутбук. Всё шло по обычному сценарию. Кроме одного: сердце. Вместо него — что-то холодное и тяжёлое. Сейф. И код знала только она.
Прежде чем уйти, она подошла к дивану. Он спал, раскрыв рот, храпел тихо. На столе — чашка, фантик, пульт. До боли домашний пейзаж.
— Я заблокировала счёт, — спокойно сказала она. — Квартира и машина оформлены на меня. Можешь отправляться. К маме. В суд. Куда хочешь.
Он не шелохнулся. Только губы дрогнули. Может, не спал. Может, притворялся.
Когда дверь за ней захлопнулась, небо за окном было пасмурным. Дождь вот-вот собирался начаться. И она была к нему готова. Впервые. По-настоящему.
В офисе она сразу пошла к юристу.
— Сергей Валерьевич, подавайте. Развод. Без раздела имущества. Как обсуждали.
— Всё готово, — кивнул он. — Он не сопротивляется. Всё пройдёт быстро.
— Идеально, — сказала она. — Главное — пока я не передумала.
День прошёл в рутине. Excel, графики, бюджеты. Но в голове — другая таблица. До него. С ним. После. Последняя колонка называлась: «Свобода».
Вечером объявился Артём. На пороге. С шумом.
— Ты что творишь?! Я же тебе не враг! Таня, ты рушишь всё!
— Нет, Артём. Это ты рушил. Годами. Я просто больше не помогаю тебе это делать. Следующий раз приходи с адвокатом. Или с мамой. Хотя нет — лучше с мамой. Её хоть жалко.
Он хлопнул дверью. Звонко. Навсегда.
В квартире стало тихо. Настояще. Просторно. Свободно.
Прошло три недели.
Татьяна жила одна. И каждый день казался долгожданным отпуском, который она всё откладывала: без “где ты была?”, без жалоб от коллег, без разбросанных носков и пустых “сам сделаю”. Без фонового обесценивания.
Развод оформили быстро. Даже слишком. Сергей Валерьевич однажды приподнял бровь:
— Ни одного возражения. Словно он рад, что вы его освободили.
— Не рад, — ответила она. — Он просто выжидает. У таких всегда в запасе вторая волна. Змея, когда ранена, не бросается. Она копит яд.
Она была права.
Артём вернулся неожиданно. Без звонка. Без “можно?”. Без “ты не занята?”.
Звонок был коротким, дерзким — как и вся его жизнь в её пространстве.
Татьяна подошла к двери без страха. Открыла.
Перед ней — Артём. В своей фирменной футболке “я расслаблен, но насторожен”. И рядом — женщина.
Ольга.
Губы цвета «вишнёвый компот», волосы в идеальных волнах, пластмассовая улыбка, будто её щёлкнули в инстаграм-фильтре. И с глазами, в которых светилась дрессированная уверенность — она пришла брать, а не спрашивать.
— Татьяна Сергеевна? — звонко пропела Ольга, будто это был конкурс чтецов.
— Видимо, я. А вы — новенькая? Прямая замена или кастинг ещё идёт?
Артём хмыкнул, будто это было остроумно. И прошёл в квартиру. Без приглашения. Как будто всё ещё был здесь хозяином. Как будто его стыд давно съехал.
— Мы просто хотели поговорить, — начала Ольга, ступая следом. — Артём сказал, вы человек с пониманием. Вы должны…
— Это он так сказал? — перебила Татьяна, опираясь на дверную ручку. — Ну, раз пришли — говорите. Только быстро.
Артём уже развалился за столом, как будто не было ни суда, ни скандалов. Разворачивал пиццу из пакета, словно это дипломатическая миссия.
— Таня, у нас к тебе деловое предложение.
— Какая прелесть. Вы теперь семейная пара, а я — кто? Спонсор? Инвестор? Или тётя из бухгалтерии?
— Ну не надо, — вмешалась Ольга, натянуто. — Мы не враги. Просто ситуация сложная…
— Это ты ещё мягко выразилась.
— Артёму нужно закрыть несколько обязательств. Он обещал мне… Мы подумали — ты могла бы…
— Я? Могла бы? Помочь вам деньгами? — Татьяна прищурилась. — Вы это серьёзно?
Артём пожал плечами, почесал голову. Будто удивлялся её реакции.
— Ты живёшь хорошо. У тебя есть стабильность. Я же в тебя вложил годы. А теперь ты просто всё отрезаешь?
— Вложил? — голос Татьяны надломился, но не от боли — от негодования. — Ты вложил в меня что? Свои тапки? Свою безработицу?
Он вскочил. Лицо перекосилось.
— Я был рядом! Я терпел! Я поддерживал тебя, когда ты ночами ревела из-за работы!
— Ты был рядом, когда я заказывала еду — и ты ел половину. А когда мне было по-настоящему хреново — ты исчезал. Или напивался. Или ехал к маме жаловаться, какая я «тяжёлая женщина».
— Да пошла ты! — рявкнул он. — Ты думаешь, я тебя ради любви терпел?! Я думал, ты умная! А ты просто стерва в деловом костюме!
Тут встала Ольга. Голос звенел, будто её учили делать акценты в театральной студии.
— Хватит! У нас ребёнок будет!
Тишина. Плотная, как одеяло. Всё замерло. Даже капли воды в чайнике.
Ребёнок.
Татьяна прищурилась. Не поверила. Ни в живот, ни в Артёма как отца.
— Поздравляю. Надеюсь, ты готова. Узнаешь цену на подгузники и как часто он будет “не справляться”.
— Мы хотим начать с чистого листа, — прошептала Ольга. — Нам просто нужна поддержка.
Татьяна молча пошла в кабинет. Вернулась с конвертом.
— Вот. Поддержка. Последняя. “Подарок”, так сказать.
Ольга развернула. Там были копии: долговые расписки, банковские переводы, иск, чеки. Всё аккуратно оформлено. Сшито. Номер дела. Печати.
Артём побледнел.
— Ты не имела права…
— Имею. Всё в рамках закона. А теперь — вон. Оба. И удачи. Искренне надеюсь, что у ребёнка другой отец. Иначе у него нет шансов.
Они ушли. Ольга — в слезах. Артём — с лицом «нас опять не оценили по достоинству».
Татьяна осталась. Посмотрела на выключенный телевизор. Взяла телефон. Забронировала билеты. Бора-Бора. Отель с видом на воду. Завтраки без нытья.
Она не улыбалась. Но дышала.
И это был не вакуум. Это была свобода.