— Я тут всё посчитал, — сказал Дмитрий, не отрываясь от телефона, — ресторан, ведущий, фотограф, флорист. Кольца, кстати, тоже на мне. Это серьёзное вложение, Вероника.
Я поставила перед ним тарелку с котлетами и села напротив. В квартире ещё пахло свежей краской и штукатуркой — запах, который напоминал мне о том дне, когда я впервые вошла сюда одна, с ключами в руке и сильно бьющимся сердцем.
Я купила эту квартиру сама. Вложила всё, что копила после университета, откладывая с каждой зарплаты, отказывая себе в отпусках, в новой одежде и даже в нормальных зимних сапогах, которые разваливались уже вторую зиму. Холодильник первую неделю стоял почти пустым. Мне пришлось занять у подруги до аванса.
Обои я клеила по вечерам, стоя на шаткой табуретке в старых спортивных штанах. Плитку в ванной укладывал мамин знакомый дядя Толя — за бутылку коньяка и мамины фирменные пирожки. На окнах висели шторы, которые я сшила из старых простыней, подрубив края на машинке, одолженной у соседки. Стиральная машина, подаренная мамой на новоселье, тихо гудела в ванной. И этот звук казался мне самым уютным на свете, потому что означал: дом живёт, и этот дом — мой.
Дмитрий жил здесь уже второй месяц, и его присутствие ощущалось повсюду. Дорогие кроссовки у двери, тяжёлые часы на зарядке, запах его парфюма в прихожей, капли геля для душа на полочке рядом с моим дешёвым шампунем. Он переехал легко, с одной спортивной сумкой и ноутбуком, как человек, привыкший, что пространство для него уже подготовлено.
Впрочем, меня это тогда не раздражало. Мне нравилось, что по утрам пахнет его кофе, что тапочки у порога стоят парой.
— Серьёзное вложение, — повторил он и наконец отложил телефон. — Поэтому я думаю, что будет справедливо, если подарки… ну, конверты, которые гости принесут, пойдут на покрытие моих расходов.
Он произнёс это как разумный бизнес-план. Будто свадьба — это проект с графой «возврат инвестиций», а я, невеста, стою где-то между статьёй «ведущий» и статьёй «фотограф».
Я даже не сразу поняла, что услышала. Слова были знакомые, но смысл не укладывался в голове.
— Подожди, — сказала я. — Ты сейчас о чём? Я не понимаю…
— Ну смотри…
Дмитрий наклонился вперёд, как делал всегда, когда объяснял что-то «сложное». Расправил плечи, положил локти на стол.
— Банкет оплачиваю я. Полностью. Кольца покупаю тоже я. Тогда логично, что конверты с деньгами от гостей возвращаются ко мне. Кто платит, тот и музыку заказывает.
Он улыбнулся. Обаятельно, широко, как умел только он. И я на секунду засомневалась: может, он шутит? У Дмитрия бывали такие шутки — грубоватые, на грани, из тех, после которых не знаешь, смеяться или обижаться. Но потом он всегда махал рукой и говорил: «Да ладно тебе, я же несерьёзно».
Я ждала этих слов.
Сидела, смотрела на него и ждала. Но он молчал, вертел в пальцах вилку и разглядывал меня выжидательно, терпеливо, как продавец, который знает, что покупатель сейчас согласится.
— Дмитрий, — наконец не выдержала я. — Свадьба ведь не твой день рождения. Подарки дарят семье. Нам обоим. Разве нет?
— Вероника, — он развёл руками, — я же не спорю. Просто это было бы справедливо. Я потрачусь, и мне нужно вернуть вложения. А ты уже и так квартиру купила, тебе тоже хорошо. Так что каждому своё.
Каждому своё.
Я повторила эту фразу про себя и почувствовала странный привкус, будто надкусила что-то кислое. «Каждому своё» на пороге совместной жизни. Мы ещё не расписались, а уже «каждому своё».
Я посмотрела на его руки — крупные, ухоженные, с коротко стриженными ногтями. И подумала: эти руки не клеили обоев, не таскали коробки с вещами на этаж без лифта, не заматывали скотчем протекающую трубу в ожидании сантехника.
— Давай тогда без банкета, — предложила я. — Распишемся тихо, без ресторана, без лишних трат. Приглашения раздали, да, получится неудобно, но люди поймут.
— Нет, — Дмитрий резко выпрямился. — Банкет нужен. Я хочу нормальный праздник, Вероника. По-человечески. С гостями, с рестораном, как и положено. А ты переживаешь из-за ерунды.
Конечно, для него это была ерунда, потому что терял в этой схеме не он. Он инвестировал в праздник и рассчитывал выйти хотя бы в ноль, а лучше в плюс. Разумный мужчина, деловой подход, что ещё сказать…
Я убрала тарелки, вымыла посуду и легла, но заснуть не смогла. Лежала и смотрела на свадебное платье, которое висело на дверце шкафа в прозрачном чехле. Платье я нашла в комиссионном магазине, в подвальчике среди чужих историй, пахнущих нафталином и чьим-то забытым счастьем.
Оно было чуть велико и старомодно, но ткань оказалась прекрасной, плотной, с мягким блеском. Я переделала его сама, укоротила подол, ушила в талии, перешила лиф и пришила кружево, срезанное с маминой старой скатерти. Её мама стелила только на Новый год, потому что «она праздничная, не на каждый день».
Получилось красиво, и моя подруга Снежана, будущая свидетельница, сказала, что на фотографиях никто не отличит от фирменного.
***
На тумбочке рядом лежала папка Дмитрия — толстая, с прозрачными файлами. В ней были распечатки: меню ресторана с отмеченными маркером позициями, расценки ведущего, прайс фотографа с пометками «пакет делюкс?», макет рассадки гостей, нарисованный от руки.
Он собирал эту папку тщательно, с видимым удовольствием, каждый вечер добавляя новый лист.
Раньше мне казалось, что это забота с его стороны. Забота мужчины, который берёт на себя хлопоты, чтобы невеста не волновалась.
А теперь, лежа в темноте и глядя на эту папку, я подумала: может, это не забота вовсе. Может, это калькуляция. Может, каждый лист в ней — не подготовка к празднику, а подсчёт будущей прибыли.
Дмитрий дышал ровно, спокойно, как человек с чистой совестью. А я не могла уснуть и думала, как теперь быть?
***
Снежана пришла в субботу, принесла бутылку белого вина и коробку зефира в шоколаде. Плюхнулась на диван, скинула босоножки и подтянула под себя загорелые ноги.
— Ну что, невеста, — сказала она, откидывая со лба рыжую чёлку, — рассказывай. Платье готово, знаю. А туфли?
— Туфли мамины, — ответила я. — Белые лодочки. Я набойки поменяла, протёрла кремом, и они выглядят прилично. Почти.
— Почти, — передразнила Снежана и засмеялась. — «Почти» — это твоё любимое слово, Вероника. Квартира почти готова, платье почти фирменное, туфли почти новые.
Я тоже улыбнулась, потому что это была правда. Вся моя жизнь последние месяцы состояла из «почти». Почти хватает денег, почти закончен ремонт, почти идеальная свадьба.
Дмитрий вышел из кухни с тарелкой нарезанного сыра, поставил на журнальный столик и сел в кресло напротив. Он любил быть в центре, даже когда собирались мои подруги, и всегда находил способ перетянуть разговор на себя.
— Снежан, а ты представляешь, сколько сейчас свадьба стоит? — спросил он, берясь за бокал с таким видом, будто сообщал государственную тайну.
— Ну, представляю, — она пожала плечами. — Дорого, наверняка, но вы же скромно, без лимузинов и голубей?
— Скромно, — кивнул Дмитрий. — Но всё равно это серьёзные деньги. Ресторан, ведущий, оформление зала, фотограф, кольца. Это всё на мне, между прочим. Вероника ни копейки не вложила.
Я замерла с бокалом. Зачем он это говорит моей подруге? Снежана перевела взгляд с него на меня и обратно, зрачки её заметно расширились.
— Ну… ты же квартиру купила, — сказала она осторожно, обращаясь ко мне, как бы успокаивая. — Это траты посерьёзнее любого банкета.
— Но квартиру она для себя купила, — ответил Дмитрий и откинулся в кресле, забросив ногу на ногу. — Это к свадьбе не относится, а банкет оплачиваю я. Поэтому конверты, которые гости принесут дарить…
Он помедлил, привычным жестом поправил часы на запястье, повернув циферблатом к свету.
— Справедливо будет, если они пойдут мне. На покрытие расходов. Согласись?
В комнате стало тихо. Снежана смотрела на него так, будто он заговорил на незнакомом языке. Я почувствовала, как загорелись щёки и уши, как всегда бывало, когда мне становилось стыдно не за себя, а за кого-то рядом.
Он сказал это при подруге. Легко и уверенно, как будто так и надо.
— Подожди, — Снежана повернулась к нему всем телом. — Ты серьёзно?
— А что здесь не так, Снежан? — он улыбнулся ей своей снисходительной улыбкой, которую приберегал для людей, которых считал наивными. — Это же логично.
— Это не логично, — сказала Снежана и поставила бокал на стол. — Это… Я даже не знаю, как это назвать. Вероника, ты слышишь?
***
Дмитрий пожал плечами. Его это не задевало. Он привык, что женщины «эмоционируют», а он «рассуждает здраво».
Но сейчас в комнате была Снежана, и при ней его снисходительный тон зазвучал иначе. Острее. Больнее. Потому что одно дело, когда тебя обесценивают наедине. И совсем другое, когда это происходит при свидетеле и ты видишь чужой ужас в ответ на то, что тебе преподносят как норму.
— Вероника, — он повернулся ко мне, — ну ты же не против?
Я замерла и несколько секунд не могла сделать вдох. Но когда вдохнула, голос мой удивил даже меня.
— Дмитрий, квартира моя, да. И ты в ней живёшь. Кстати, бесплатно. Без единого вложения. Ты здесь гость. И свадьба, если ты забыл, это не аукцион.
Он замолчал, потеряв свой расслабленный, барский вид. Подался вперёд, уставился на меня и зыркнул из-под бровей. Снежана сидела неподвижно, стиснув в пальцах бокал.
— Ты сейчас серьёзно? — спросил Дмитрий. — Гость?
— Абсолютно серьёзно.
Он встал, поставил бокал на столик и вышел на балкон. Хлопнула дверь, звякнуло стекло, по стене метнулась тень от шторы.
Снежана выдохнула и посмотрела на меня с выражением, которое я у неё видела один раз в жизни, когда она рассказывала про развод своих родителей.
— Вероника, — прошептала она, — он что, совсем ку-ку?
Я не ответила. Взяла из коробки кусок зефира, откусила и не почувствовала ни вкуса, ни запаха шоколада. Пальцы мелко подрагивали, и я прижала их к коленям, чтобы Снежана не увидела.
Она ушла через полчаса, обняв меня в прихожей и крепко, почти до боли, сжав мне плечи.
— Если что, я с тобой, — сказала она в дверях. — Что бы ты ни решила.
***
Дмитрий вернулся с балкона, когда Снежана уже ушла, сел на кухне и молча съел ужин. Я молчала, потому что говорить было нечего.
Перед сном он бросил, не глядя на меня:
— Ты меня унизила перед твоей подругой.
Я промолчала, снова не зная, что ответить. Это он мне? Он при моей подруге объявил, что заберёт все подарки, а унизила я?
***
Утром позвонила мама. Людмила Андреевна, маленькая женщина с натруженными руками и тихим голосом, который слышно всегда, даже сквозь шум базарного дня. Со Снежаной они были знакомы с моего детства, Снежана выросла в соседнем подъезде и до сих пор звала маму «тётей Людой».
— Вероничка, — сказала она. — Снежана мне позвонила вчера. Я не лезу в твою жизнь, ты знаешь. Но одно скажу: решай до, а не после. До загса проще уйти, чем из брака.
Я хотела ответить, что это не так просто, что свадьба через считанные дни, что приглашения уже у половины родни. Что тётя Раиса специально отпросилась с работы и купила новое платье, а тётя Клавдия едет из другого города и забронировала гостиницу. Но мама повесила трубку.
Она всегда так делала: говорила самое главное и уходила, чтобы слова осели, чтобы я не заболтала их, не забыла.
После маминого звонка я представила себя невестой на этой свадьбе.
Стою в платье, перешитом из комиссионного, в маминых лодочках с новыми набойками, с кружевом от праздничной скатерти на лифе, а рядом жених, который в уме подсчитывает рентабельность мероприятия. От этой картины меня аж передёрнуло.
***
Прошло два дня. Мы почти не разговаривали, обмениваясь только бытовыми фразами: «ужин на плите», «я в душ», «спокойной ночи». Дмитрий ходил задумчивый, и мне казалось, что он переваривает случившееся, что, может быть, до него дошло и он осознал…
А потом он вернулся вечером в хорошем настроении, принёс пакет из кондитерской и пачку бумаг.
— Вероника, присядь, — сказал он, садясь за стол и раскладывая перед собой листы с деловитостью человека, который пришёл заключать сделку. — Я тут подумал и решил, что нам нужно договориться нормально сейчас, на берегу. По-взрослому. Безо всяких эмоций.
Я вытерла руки кухонным полотенцем с выцветшими подсолнухами, которое помнило ещё мамину кухню, и села напротив. Он пододвинул ко мне два листа, скреплённых степлером. И я увидела: напечатанный текст, аккуратные абзацы, а внизу две линейки для подписей, одна подписана «Сторона А», другая «Сторона Б».
— Это что? — спросила я, хотя уже понимала.
— Простое соглашение, — объяснил Дмитрий. — Что денежные подарки, полученные на свадебном торжестве, идут стороне, которая финансировала мероприятие, то есть мне. Ничего страшного, Вероника. Просто фиксация нашей договорённости. Чтобы потом не было вопросов и, не дай бог, обид.
Какой договорённости? Мы не договаривались!
Я взяла бумагу, перечитала первый абзац, потом второй. Слова плыли перед глазами, сухие, канцелярские: «Сторона, понесшая расходы на организацию свадебного торжества», «компенсация из средств, безвозмездно переданных гостями», «данное соглашение подтверждает добровольное волеизъявление обеих сторон».
Каждая строчка превращала нашу свадьбу в контракт. Здесь не было слов «любовь», «семья», «вместе». Здесь были «стороны» и «компенсация».
Я подняла глаза. Дмитрий сидел напротив, широкоплечий, в свежей рубашке, с лицом человека, который уже всё решил и ждёт лишь формальности. Ручку он положил рядом с бумагой, аккуратно, колпачком ко мне, чтобы мне было удобно взять. Позаботился…
И в этот момент я заметила его часы — нарочито дорогие, с тяжёлым браслетом, которые он поправлял каждый раз, когда хотел, чтобы собеседник обратил внимание.
Сейчас они блестели под кухонной лампой, и мне вдруг всё стало ясно с пугающей, ледяной ясностью. Я же не вижу, что за обаянием, за уверенной улыбкой моего жениха стоит человек, которого я совершенно не знаю.
В груди стало холодно. Не больно, не горячо, а именно холодно, как бывает, когда зимой заходишь в квартиру с выключенным отоплением и понимаешь: здесь давно никого нет.
— Дмитрий, ты ведь понимаешь, что это не договор о поставке мебели? Что мы собирались создать семью, а не подписать контракт?
— Вероника, ну не начинай, а? — он поморщился, как морщился каждый раз, когда я говорила что-то, не вписывающееся в его картину. — Я предлагаю цивилизованное решение. Ты же сама говорила, что не хочешь ссориться из-за денег. Подпиши, и всё, вопрос закрыт.
Я представила, как ставлю подпись. Как прихожу на собственную свадьбу и стою рядом с мужем, зная, что каждый конверт, переданный нам с улыбкой, каждая купюра, вложенная натруженными руками маминых сестёр, каждый подарок, собранный по карманам и отданный от сердца, уйдёт ему одному.
Буду стоять в перешитом платье, в маминых лодочках, с кружевом от праздничной скатерти на лифе и знать, что я здесь как декорация. Нарядная, улыбающаяся декорация, которая принимает поздравления, пока деньги идут «Стороне А».
Тётя Раиса, которая работает на почте и откладывает с каждой получки. Тётя Клавдия из другого города, которая специально приедет и привезёт конверт, за который ужмётся на весь следующий месяц. Мамина подруга Зоя Петровна, которая будет плакать, потому что «девочка выросла, стала невестой». Они все будут думать, что дарят деньги нашей семье.
Я снова посмотрела на бумагу. Потом на ручку. Потом на жениха.
Он чуть расслабился, видимо, решив, что я сдалась, и потянулся, чтобы подвинуть ручку ближе.
И тут я медленно, не торопясь, разорвала листы пополам. Потом ещё раз. Бумага хрустнула, и в тишине кухни этот звук оказался таким громким, что мне показалось — его слышно в соседней квартире. Положила обрывки на стол, рядом с его пакетом из кондитерской.
— Вероника…
Я достала телефон и набрала маму. Дмитрий следил за мной, и я видела, как менялось его лицо: раздражение, непонимание, тревога.
— Мам, — сказала я, когда она взяла трубку. — Свадьбы не будет. Обзвони наших, пожалуйста, всех. Скажи, что я передумала.
Мама помолчала ровно столько, сколько нужно, чтобы вдохнуть и выдохнуть.
— Поняла, Вероничка. Обзвоню.
И повесила трубку. Без вопросов, без причитаний. Она всё знала после Снежаниного звонка, после нашего утреннего разговора. Просто ждала моего решения и приняла его с первого слова.
Дмитрий встал, стул отъехал назад и ударился о стену.
— Ты с ума сошла? — голос его стал выше и тоньше, как и всегда, когда он терял контроль над ситуацией. — Я уже потратился… Всё оплачено, ресторан не вернёт предоплату! Ты понимаешь, что делаешь?
— Понимаю, — ответила я. — Яснее, чем когда-либо за всё наше время.
Я встала, подошла к шкафу и сняла с дверцы платье. Чехол зашуршал, и я вспомнила, как перешивала его, сидя на полу среди обойных обрезков, с иголкой в зубах и мамиными кружевами на коленях. Как радовалась, когда лиф сел ровно.
Как крутилась перед зеркалом и думала: будет красиво, будет свадьба, будет семья. Убрала платье в чехол, застегнула молнию и положила на верхнюю полку.
Потом вернулась на кухню, взяла с подоконника его толстую папку, набитую расчётами и прайсами, и протянула ему.
— Забирай, — сказала я. — Пригодится.
Дмитрий выглядел потерянным. Папка покачивалась в моей вытянутой руке. Он взял её, и я увидела, что пальцы у него мелко подрагивают.
— Ты пожалеешь, — сказал он наконец.
— Возможно. Но не сегодня.
Он не ушёл сразу. Сел обратно на стул, скрестил руки и сказал, что никуда не собирается, что это его дом тоже, что он здесь живёт и имеет право жить. Я молчала. Он говорил ещё минут сорок, менял тактику, сначала давил, потом просил, потом снова давил. Объяснял, что я «рублю сплеча», что «нормальные люди так не делают», что он «готов обсудить пропорции».
Предлагал разделить конверты пополам. Потом семьдесят на тридцать. Потом сказал, мол, ладно, забирай свои конверты, только не отменяй свадьбу.
Но я уже позвонила маме, мамины сёстры уже знали, отматывать назад значило бы признать, что всё это было торгом, а не решением.
Я решила действовать быстро:
— Дмитрий, это моя квартира. Собирай вещи.
Он посидел ещё немного, глядя на меня так, будто ждал, что я передумаю. Но я смотрела в окно и больше не отвечала. Тогда он встал и пошёл в комнату.
Собирался долго, хотя вещей у него было немного. Я слышала, как он ходит по комнате, как открывает ящики, как звякает молния. Потом входная дверь щёлкнула, и стало тихо.
Я подошла к окну. Штора из старой простыни отодвинулась легко, и я увидела, как он выходит из подъезда с сумкой на плече, папкой под мышкой и телефоном у уха. Кому-то звонил, быстро, размахивая свободной рукой. Наверное, другу. А может, маме. Я не знала и уже не хотела знать.
***
Дмитрий писал первые недели. Сначала длинно и сердито, что я неблагодарная, я разрушила всё, я не ценю его жертв. Потом коротко и просительно: давай поговорим, я погорячился, мы можем всё исправить.
Потом замолчал. Ресторан не вернул предоплату, и Дмитрий, по словам общих знакомых, рассказывал всем, что я «сумасшедшая» и «испортила ему жизнь».
Папка с расчётами, видимо, пригодилась ему для подсчёта убытков.
***
Снежана первое время восхищалась мной. Говорила:
— Ты молодчина, Вероника, ты настоящая, ты единственная из всех моих знакомых, кто так круто поступила.
Я кивала и не спорила, хотя внутри не чувствовала себя ни героиней, ни победительницей. Чувствовала себя женщиной, которая сняла свадебное платье с дверцы шкафа и убрала на полку.
А когда наступили холода и мы пили чай из новых чашек, Снежана вдруг замолчала, покрутила чашку в руках и сказала:
— А вдруг он бы изменился, Вероника? Если бы ты поговорила с ним ещё раз, спокойно?
Я пожала плечами. Может, и изменился бы. А может, нет. Только мне не хотелось проверять это уже после загса, с печатью в паспорте.
Мама приезжала на выходных, привезла яблочный пирог, накрытый вафельным полотенцем, и ни разу не сказала «я же предупреждала». Но однажды, помогая мне развешивать новые шторы, стоя на той же шаткой табуретке, на которой я когда-то клеила обои, она обронила:
— Может, стоило бы поговорить с ним ещё раз, Вероничка? С глазу на глаз. Мужчины иногда говорят глупости, а думают по-другому. Иногда.
Я промолчала. Может, мама права. Может, и стоило, но дело уже сделано.