Я стояла на коленях посреди влажной, ещё не просохшей после утреннего полива земли. Холодный чернозём набивался под ногти, пропитывал ткань старых тренировочных штанов, оставлял тёмные пятна на коленях. В правой руке я сжимала секатор с потрескавшимися красными ручками — инструмент, который за последние годы стал продолжением моей ладони.
В самом центре нежно-розовой шапки гортензии зияло уродливое чёрное пятно. Густая жижа медленно стекала по лепесткам, капая на нижние листья и оставляя жирные дорожки. В воздухе, перебивая запах влажной земли и свежей зелени, резко воняло отработанным машинным маслом. Кто-то подошёл, раздвинул листья и вылил эту гадость прямо в сердцевину цветка, который я выхаживала уже не первый год.
Я тяжело поднялась, отряхнула колени и посмотрела на окна верхнего этажа. Застиранная занавеска на одном из балконов едва заметно качнулась. В ту секунду я поняла: больше не буду печь пироги и носить их наверх по выходным. Моя повинность закончилась прямо сейчас — под вонь машинного масла и шуршание отравленных листьев.
Наталья, родная сестра моего покойного мужа, жила надо мной. И именно в эту секунду, глядя на испорченный цветок, я решила, что мы больше не родственницы.
Терпела я её с тех самых пор, как ушёл Павел. Он просил меня перед уходом:
— Ирина, присмотри за Натальей. Характер у неё тот ещё, конечно. Но она пропадет одна.
И я присматривала. Приносила продукты, помогала по дому, выслушивала бесконечные жалобы на жизнь, на соседей, на погоду, на собственную усталость. Годами.
Моей единственной отдушиной с недавнего времени стал кусок земли под балконом. Раньше там был пыльный заросший квадрат, куда постоянно бросали окурки и пустые банки. Я начала копать. Сначала вытащила все камни, заказала торф, таскала вёдра с водой, стирая ладони до мозолей. Но оно того стоило. Теперь здесь плотной стеной росли белые флоксы и хосты с огромными полосатыми листьями, а по весне загорались красные бока голландских тюльпанов. Жильцы нашего подъезда, возвращаясь с работы, замедляли шаг. Улыбались. Здоровались. А Наталья стояла у окна.
Она атаковала в середине мая.
Земля ещё дышала холодом. Я вышла утром проверить ростки и увидела на земле толстый стебель молодого пиона с тугим, ещё закрытым бутоном. Я подняла его. Срез был неровный — стебель словно пережали ногтем большого пальца и с силой отломили. Из ранки на оставшемся кустике сочился прозрачный липкий сок. Я поспешно сунула обломок в карман куртки и убедила себя, что это чей-то ребёнок сорвал и бросил. Мне очень хотелось в это верить, чтобы не идти наверх.
Но всё продолжалось.
Наталья начала спускаться во двор именно тогда, когда я бралась за тяпку. Она садилась на деревянную лавочку у подъезда, доставала бумажный кулёк с семечками и начинала ритмично щёлкать. Звук разгрызаемой скорлупы и шлепок шелухи об асфальт действовали на меня, как звук работающего утром соседского перфоратора.
— И охота тебе в этой грязи ковыряться? — спрашивала она, выплёвывая очередную скорлупку. — От твоих флоксов приторных у меня всю ночь окно закрыто. Дышать нечем, голова потом как чугунная. Хоть бы лук посадила или картошку. А это всё мещанство сплошное. Кому эти веники нужны?
Я молча рыхлила землю, стискивая зубы до боли в челюсти. Утирала пот со лба тыльной стороной грязной перчатки и не отвечала.
Как-то вечером я вышла поливать белые лилии — они только-только раскрыли граммофоны, чистые, будто вылепленные из фарфора. Тут сверху открылось балконное окно, и тяжёлый поток мыльной воды обрушился прямо на куст. Густая пена с запахом дешёвого хозяйственного мыла повисла на лепестках, под тяжестью воды стебли пригнулись к самой земле. Пена начала лопаться с тихим шипением.
В горле у меня пересохло. Я попыталась вдохнуть и поперхнулась воздухом. Подняв голову, я увидела Наталью. Она стояла у перил, опершись на них локтями. В руках держала пустой оцинкованный таз, поржавевший по краю.
— Ой, Ирина. А я и не глянула вниз, — проговорила она без малейшего намёка на извинение. — Думала, ты дома. Ну ничего, сполоснутся твои цветы. Пыли меньше будет.
Я вытерла мокрые руки о штаны, бросила лейку, поднялась к ней и постучала. Наталья открыла не сразу.
— Ты специально вылила воду, — сухо произнесла я. — Спускайся. Ты сейчас аккуратно протрёшь каждый лист на лилиях и вымоешь мой подоконник. Я жду здесь.
Она моргнула. Я не двигалась. Не выдержав моего взгляда, она взяла у меня ключ от квартиры и спустилась. По дороге она громко шаркала и бормотала под нос что-то про сумасшедших и про управу на таких. Когда всё было закончено, она поднялась к себе и громыхнула у меня перед носом дверью.
Мы не здоровались почти месяц.
В октябре начался сезон посадки озимых. Было ветрено и зябко. Я надела старый шерстяной свитер и вынесла на улицу два бумажных пакета. Внутри лежали луковицы новых тюльпанов, пересыпанные сухими опилками. Я шуршала бумагой, раскладывая луковицы по размеру, а сверху Наталья громко выбивала пыльный коврик, и серая труха летела прямо на меня.
На следующий день мы сидели у меня на кухне с Анной с нижнего этажа. Чайник на плите начал тонко и надрывно свистеть. Я сняла его и налила нам обеим чай. Анна долго дула на горячий чай, крошила пальцами овсяное печенье на блюдце. А потом вдруг подняла на меня глаза.
— Ирина… Я не могу больше молчать, — она поправила очки на переносице. — Я вчера в окно выглянула. Наталья стояла у палисадника. Прямо там, где ты луковицы закопала. Стояла, топтала землю каблуками и плевала туда. Прямо слюной. И бубнила, мол, барыня выискалась, всё вытопчу.
Я смотрела в свою чашку и молчала.
— Я не понимаю… — сказала Анна. — Зачем ты всё это терпишь?
Я поднялась, отнесла чашки в раковину. Ответа на её риторический вопрос у меня не было.
Как-то я вышла во двор ближе к вечеру. Наталья как раз возвращалась из магазина. В руках у неё была авоська. Она шла напрямик через газон. Прямо через мою клумбу. Её тяжёлый сапог с рифлёной подошвой с хрустом опустился на слабый росток редкого кустарника. Росток хрустнул и вдавился в жидкую осеннюю грязь.
Наталья остановилась.
— Ой. Не заметила, — лениво протянула она, поправляя ручки авоськи. — Понасажала тут. Ступить некуда.
В висках у меня застучало. Я опустилась на колени, разгребла холодную жижу и нащупала измочаленный стебель вместе с комком чёрной липкой грязи. Наталья была в своём любимом светлом пальто. Я встала, шагнула к ней вплотную, молча засунула этот грязный ком прямо в глубокий накладной карман её пальто и протолкнула до самого дна, чувствуя, как грязь размазывается по подкладке.
— Это первый взнос, Наталья, — прошептала я. — Если понадобится ещё — сообщи.
Она взвизгнула. Пакет с продуктами шлёпнулся на асфальт, из него выкатилась банка с томатной пастой. Наталья начала судорожно выворачивать карман, размазывая чёрную грязь по светлому сукну. Из подъезда вышел сосед и застыл на крыльце. Я отвернулась и пошла домой.
Наступил конец весны. Я по-прежнему возилась в своём «саду». Как-то Наталья вышла из подъезда в своём светлом пальто, которое ей с того раза пришлось отдать в химчистку. Села на свободный край лавочки и громко скрипнула досками.
— Всё в земле ковыряешься? — громко, на весь двор поинтересовалась она. — Павел-то мой прав был. Говорил, что у тебя в голове пусто, вот ты в земле и роешься. Он потому на рыбалку и сбегал из дома постоянно, чтоб на твоё лицо унылое не смотреть. Терпел тебя из жалости.
Я не повернулась. А ночью долго не могла уснуть. Но как только начала засыпать, на улице, прямо под моим окном, послышался шаркающий звук. Я скинула ноги с кровати, нащупала тапочки, подошла к стеклу и чуть отодвинула штору.
У самого края клумбы стояла Наталья, освещаемая светом фонаря. В руке у неё была белая пластиковая бутылка с узким носиком. Она наклонилась и методично принялась поливать землю под гортензией. Сквозь открытую форточку в комнату ворвался едкий запах какой-то химии, от которого сразу запершило в горле.
Я выскочила на улицу прямо в тонком халате. Наталья, увидев меня, вздрогнула и попыталась неуклюже спрятать бутылку за спину. Я не стала кричать. Не стала задавать вопросов. Просто подошла к поливочному крану, торчащему из стены дома. Нащупала холодный вентиль и повернула его до упора. Взяла толстый резиновый шланг и до отказа нажала на рычаг распылителя.
Ледяная струя ударила Наталье прямо в грудь. Она ахнула, выронила бутылку и попыталась закрыть лицо руками.
— Ты что творишь?! — завизжала она.
Я молчала. Просто держала шланг, направляя струю на неё, пока она не промокла насквозь. Люди начали высовываться из окон, кое-кто даже вышел во двор.
Я отпустила рычаг. Вода перестала литься. Только тяжёлые капли стекали с её одежды на асфальт. Я повернулась к людям и заговорила:
— Смотрите. Бедная, больная, всеми брошенная, — произнесла я, чеканя слова. — А сил на то, чтобы пакостить, хватает.
— Да с чего ты взяла, что я пакостила? — попробовала отпираться Наталья. — И вообще, кто-нибудь, кроме тебя, видел, что я пакощу?
— Я видела, — услышала я голос Анны. — Мне не спалось, и я выглянула в окно. А там — вы. Я даже сняла вашу сегодняшнюю ночную проделку на видео. Вы чем-то химическим полили клумбу, вон запах до сих пор стоит.
Наталья замолчала. Потом посмотрела на меня и прошипела:
— Имей в виду, я это так не оставлю. Ты меня при свидетелях чуть на тот свет не отправила. Я заявление на тебя напишу. Я засужу тебя, ты это запомни.
И побрела к подъезду. Железная дверь за ней закрылась с глухим стуком.
Как и обещала, она написала на меня заявление. Однако немногочисленные соседи отказались давать показания, одна только Анна выступила на моей стороне и показала то своё видео. Заявление на неё я, впрочем, писать не стала.
Наталья угомонилась. Мы так и соседствуем с ней, но больше даже не здороваемся. Клумбу я, в конце концов, спасла.
Иногда мне становится жалко её. Всё-таки вода в шланге была почти ледяной…
Но потом я вспоминаю чёрное пятно на гортензии, сломанный пион, мыльную пену на лилиях, растоптанные ростки и слюну на свежепосаженных луковицах. И жалость проходит.
Я продолжаю ухаживать за своим маленьким садом. Каждое утро выхожу с секатором, проверяю листья, рыхлю землю, поливаю. Флоксы снова стоят белой стеной. Хосты разворачивают полосатые листья. Гортензия, которую я спасла, снова набирает бутоны.
Иногда, когда я работаю на коленях, я чувствую на себе взгляд из верхнего окна. Занавеска чуть шевелится. Но я больше не поднимаю головы. Моя повинность закончилась в тот день, когда я сунула ком грязи в светлый карман.
Это был первый взнос. И, надеюсь, последний.
Я научилась защищать то, что вырастила своими руками. Научилась не прощать тех, кто сознательно разрушает чужой труд. Научилась смотреть прямо и не отводить глаз.
А Наталья… пусть живёт как хочет. Только к моей земле пусть больше не подходит.
Иногда вечерами, когда солнце садится и двор пустеет, я сажусь на корточки возле гортензии и просто смотрю, как на лепестках дрожат капли воды. В такие минуты мне кажется, что я снова могу дышать полной грудью. Что этот маленький кусок земли под балконом — единственное место, где я действительно дома.
Павел просил присматривать. Я присматривала. Долго. Слишком долго. Теперь я присматриваю только за цветами. И этого достаточно.
Клумба цветёт. А я — жива.
И больше никто не будет выливать мне в сердце масло. Ни машинное, ни какое другое.
Я встала с колен, отряхнула руки и пошла домой. За спиной тихо шуршали листья. А сверху больше никто не смотрел.
По крайней мере, я так решила.
И с тех пор так и живу.
С землёй под ногтями, с секатором в руке и с твёрдым знанием: первый взнос уже сделан. А второго не потребуется.
Потому что теперь я умею отвечать.
И отвечать так, чтобы больше не пришлось.