— Маме плохо! — метался Артём. — У неё сердце барахлит! А ты тут начинаешь…
Я устало вздохнула.
— Артём, — я попыталась успокоиться. — Три года… Три года это повторяется. Каждый наш юбилей у неё то спина ломит, то давление скачет, то ещё какая-нибудь напасть.
— И что с того? — огрызнулся он.
— А то, что в остальное время она прекрасно себя чувствует! — вспыхнула я. — Разумеется, если мы не затеваем ремонт и не собираемся в поездку! Тогда ей сразу становится критически плохо!
Я накрывала на стол к нашей третьей годовщине, когда зазвонил телефон.
Аппарат вибрировал рядом с миской теста и ножом. Даже не посмотрев на экран, я понимала — это Лидия Петровна. У меня уже выработалась реакция на её звонки. Как у подопытной крысы — только вместо сыра начиналась изжога.
— Оленька, — голос свекрови дрожал так, будто она едва держалась, хотя я знала, что она легко перекрикивает продавцов на рынке. — Оленька, деточка, а Артём дома? Не могу до него достучаться…
Артёмчика… Тридцатишестилетнего мужчину она продолжала звать уменьшительно.
И это было ещё терпимо. Самое неприятное начиналось, когда она внезапно принималась вспоминать, как качала его в колыбели, как он не отпускал соску до четырёх лет, как у него резались зубы, а она якобы не сомкнула глаз месяцами…
Будто остальные матери спят безмятежно.
— Он дома, — ответила я ровно. — Мы готовимся…
— Ой, Оленька, мне совсем худо! — запричитала свекровь. — Сердце прихватило! Я уже вызвала врачей, но хочу Артёмушку увидеть! Пусть приедет, вдруг я не дождусь…
Я отключилась и посмотрела на запекающуюся индейку. Индейка словно понимала ситуацию. Мы обе знали, что сейчас произойдёт: Артём помчится к матери, врачи ничего серьёзного не обнаружат, а она будет охать и требовать внимания.
А индейка пересохнет, как и наш вечер, как и моё терпение, которое истощилось ещё год назад.
Решение сформировалось внезапно. Я связалась со своей однокурсницей Инной, которая теперь руководила отделением терапии. Она всегда отличалась трезвым умом, иронией и практичностью.
Выслушав меня, она расхохоталась.
— Так… — протянула она. — Надо что-то не смертельное, но требующее постельного режима?
— И чтобы он суетился вокруг, — добавила я, наблюдая, как Артём надевает пальто, даже не взглянув на сервированный стол.
— Лабиринтит! — мгновенно предложила Инна. — Идеально!
— Звучит угрожающе, — одобрила я. — А проявляется как?
— Сильнейшее головокружение, тошнота, невозможно стоять. Только покой и лекарства. И, кстати, часто возникает на фоне нервного напряжения.
На следующий день, спустя сутки после возвращения Артёма от матери, я «проснулась» с якобы невыносимой болью. Попробовала приподняться и эффектно рухнула обратно.
— Оля, что с тобой? — встревожился Артём.
— Всё плывёт… — прошептала я. — Меня мутит… Не могу подняться…
Он не колебался ни секунды. Сначала вызвал скорую, затем, по моей просьбе, Инну. Подруга прибыла с таким серьёзным видом, что я почти поверила в собственную болезнь.
— Лабиринтит, — объявила она после осмотра. — Полный покой минимум неделю. И никаких волнений.
Артём побледнел.
Он преобразился. Приносил мне чай, поправлял подушки, читал вслух. На третий день позвонила Лидия Петровна.
— Артёмчик, мне опять плохо… — донёсся её голос.
— Мам, я не могу приехать, — твёрдо произнёс он. — Оля серьёзно больна. Её нельзя оставлять одну.
— Это она всё выдумала! — вспыхнула свекровь.
— Нет, мама. Это диагноз.
На пятый день дверь распахнулась. Лидия Петровна ворвалась в комнату, сдвинув набок свою неизменную шляпу.
— Думаешь, я поверю? — прошипела она.
— Мама, тише…
— Какие ещё врачи?!
И вдруг она театрально схватилась за грудь.
— Артёмушка… сердце…
Но Инна действовала спокойно. Проверила пульс, давление.
— Показатели отличные, — сухо констатировала она. — Вы здоровы.
Свекровь растерялась.
Артём смотрел на неё иначе — словно впервые.
— Мам… зачем?
Она выпрямилась.
— Я твоя мать.
— Но манипулировать мной ты не вправе, — ответил он. — Уходи.
Она удалилась молча.
Инна подмигнула мне и вышла. А Артём долго сидел задумчиво.
Мы это не обсуждали, но больше он не бросался к матери по первому звонку. Да и она притихла.
По крайней мере, пока.