В воздухе держался аромат запечённой утки с брусничным соусом и дорогого парфюма — запах «удавшейся жизни». Лада поправила салфетку из бельгийского льна, выверяя её положение до миллиметра. В их доме всё обязано было выглядеть идеально. Особенно сегодня, когда Глеб отмечал назначение на должность вице-президента холдинга.
— Лад, а лёд где? — голос Глеба из гостиной звучал мягко, но в этой мягкости она, как опытный сапёр, различила натяжение стальной проволоки. — Люди ждут. Не заставляй всех скучать.
Лада натянула улыбку, глядя на пустое зеркало в коридоре. Платье в пол нежного голубого оттенка, нитка жемчуга — образ «безупречной жены в тылу» был собран до последней детали. Она вошла в зал, держа ведёрко со льдом.
За столом устроились нужные люди. Сергей Павлович, седой и тяжёлый покровитель Глеба, его молодящаяся супруга в вызывающих бриллиантах и ещё пара коллег с жёнами. Разговор крутился вокруг курсов валют, яхтенных регат и новой застройки у моря.
— Моя Лада — настоящее сокровище, — Глеб приобнял её за талию, когда она ставила лёд на стол. Пальцы слишком резко сомкнулись на её боку, оставляя под тканью незримый след. — Без её умения создавать уют я бы не взял и половины высот. Ведь так, дорогая?
— Ты преувеличиваешь, Глеб, — тихо отозвалась она, стараясь не выдать дрожь.
Вечер катился по рельсам притворства. Но Лада знала: алкоголь и чувство триумфа действовали на мужа всегда одинаково. Ему мало было быть первым в офисе — ему требовалось ощущать себя богом дома. А богу нужна жертва.
Первый сигнал прозвучал, когда Сергей Павлович похвалил горячее:
— Глеб, ну и хозяйка у тебя! Утка — просто тает. Моя Наталья так не умеет, всё по ресторанам меня таскает.
Лицо Глеба на миг застыло. Похвала жене, которая не возвращалась ему как «создателю», раздражала его всегда.
— О, вы не знаете предыстории, — Глеб усмехнулся, пригубив виски. — Лада ведь из такой глуши приехала, когда мы познакомились… Она даже не понимала, с какой стороны к омару подступиться. Пришлось обучать. Годы ушли, чтобы вытравить из неё эту провинциальную зажатость.
Комната на секунду замерла. Лада почувствовала, как кровь ударила в лицо.
— Ну, Глеб, ты скажешь тоже, — нервно хихикнула Наталья. — Обучать…
— Именно, — Глеб не остановился, чувствуя, что держит внимание. — Помните «Пигмалиона»? Только Элиза Дулиттл хотя бы старалась. А моя Ляля… — он специально назвал её старым домашним прозвищем, которое она просила не произносить при людях, — Ляля и сейчас умудряется портить элементарные вещи.
Он поднялся, будто за салфеткой, и жестом позвал Ладу на кухню. Она пошла — зная, что если останется, сцена развернётся прямо в гостиной.
Как только за ними захлопнулась тяжёлая дубовая дверь, маска «внимательного мужа» съехала. Глаза Глеба потемнели.
— Почему лёд без щипцов? — процедил он, приближаясь. — Я говорил: всё должно быть идеально. Ты хочешь, чтобы Сергей Павлович решил, будто я живу с неряхой?
— Глеб, щипцы лежали на подносе… — начала она, но он оборвал её ударом ладони по мраморной столешнице.
— Не спорь со мной! Ты мне всю жизнь искалечила своей посредственностью! Я тащу тебя в этот мир, в этот круг, а ты тянешь меня назад, в своё болото. Посмотри на себя! Ты же пустое место без меня. Без моих денег и моего имени где бы ты оказалась? Полы бы драила в своей деревне!
Лада молчала, опустив голову. Она слышала это сотни раз — как заклинание, которым он держал её на коротком поводке. Она привыкла «не позорить семью», привыкла, что за закрытыми дверями она — ничто.
— Я вкладываю в тебя миллионы, а ты не можешь даже ужин подать без промахов! — Глеб сорвался на крик, забыв, что в гостиной сидят люди. Впрочем, он был уверен: они свои, они сделают вид, что не слышат. — Ты неблагодарная тварь! Я могу стереть тебя в порошок за один день. Один звонок юристам — и ты окажешься на улице в том же облезлом пальто, в котором я тебя нашёл!
В этот момент Лада уловила звук в коридоре — словно кто-то вошёл, открыв дверь своим ключом. У сестры Глеба были ключи, но она должна была быть в отпуске.
Глеб, разогретый собственной яростью, ничего не замечал. Он схватил Ладу за плечо и встряхнул.
— Смотри на меня, когда я говорю! Ты поняла, кто ты здесь?
— Она поняла, Глеб. А вот понял ли ты? — прозвучал спокойный, глубокий голос со стороны дверного проёма.
Глеб резко обернулся. В дверях кухни, прислонившись к косяку, стоял мужчина. Простой серый пиджак сидел на нём идеально. Лицо с первыми морщинами выражало не гнев — пугающую усталость.
Это был Роман Андреевич. Тот самый «сосед снизу», как думал Глеб. Человек, который вежливо здоровался в лифте, и которого Глеб считал мелким чиновником на пенсии. Но Лада знала: всё иначе. И, судя по тому, как побледнел Глеб, он тоже вдруг что-то вспомнил.
— Роман… Андреевич? — голос Глеба сорвался в шёпот. — Вы… как вы вошли?
— Твоя жена отдала мне ключи месяц назад, Глеб. Просила присмотреть за цветами, когда вы собирались уезжать. Видимо, забрать забыла. Но я пришёл не за цветами. Я пришёл потому, что крики в этой квартире мешают моему покою. И потому что я терпеть не могу, когда лгут. Особенно — мне.
Роман шагнул вглубь кухни, полностью игнорируя Глеба, и спокойно снял его руку с плеча Лады.
— Иди к гостям, Ляля, — тихо сказал он ей. — Там сейчас начнётся самое интересное. А мы с Глебом… поговорим о том, чью именно жизнь он на самом деле «искалечил».
Лада застыла, глядя на Романа. В его спокойствии было что-то первобытное и мощное — от этого у Глеба дёрнулся глаз. Он всегда гордился нюхом на «нужных людей», но сейчас почувствовал, как почва уходит из-под ног.
— Вы не имеете права врываться в частную собственность, — Глеб попытался вернуть командный тон, но голос предательски подломился. — Я вызову полицию.
Роман усмехнулся — без веселья. Неторопливо достал телефон и положил на мрамор рядом с вазой для фруктов.
— Звони, Глеб. Заодно обсудим с нарядом, почему в твоём сейфе лежат документы на офшор «СкайРивер», через который ты последние три года выводил деньги из фонда своего благодетеля, Сергея Павловича. Как думаешь, ему будет интересно услышать это под сирены?
Глеб побледнел так, что стал почти одного цвета с белой плиткой фартука.
— О чём вы… я не понимаю…
— Всё ты понимаешь, — отрезал Роман. Голос стал твёрдым, как гранит. — Ты решил, что «тихий сосед» — это просто старик на пенсии? Ты забыл, Глеб, что в нашем доме квартиры не достаются случайным людям. Я руководил внутренней безопасностью в той самой структуре, куда ты сейчас пытаешься пролезть. И я наблюдал за тобой два года. Не потому, что ты мне интересен — потому что Лада напоминала мне мою дочь. Тоже тихую, преданную… и такую же несчастную.
Лада прижала руки к груди. Она понимала: Роман непрост — он несколько раз помогал ей советом, когда она плакала на лестнице. Но масштаб его осведомлённости она даже представить не могла.
— Иди в зал, Лада, — повторил Роман уже настойчивее. — И налей себе вина. Тебе понадобятся силы, чтобы досмотреть спектакль до конца.
Лада, будто в тумане, вышла в гостиную. Там царило напряжённое ожидание. Гости ковыряли вилками еду, но уши были направлены в сторону кухни. Когда она появилась, Сергей Павлович поднял на неё тяжёлый взгляд.
— Лялечка, всё нормально? — спросил он с напускным сочувствием. — Глеб сегодня что-то… разошёлся. Успех иногда кружит голову молодым кадрам.
Она не успела ответить. Дверь кухни распахнулась. В зал вошёл Глеб — словно человек, увидевший призрак, но изо всех сил пытающийся держать лицо. За ним шёл Роман.
При виде Романа Сергей Павлович резко выпрямился, и вилка с громким звоном упала на тарелку.
— Роман… Андреевич? — покровитель Глеба даже приподнялся. — Какими судьбами? Вы живёте здесь?
— Привет, Сергей, — Роман прошёл к главе стола, отодвинул свободный стул и сел, не дожидаясь приглашения. — Живу. Прямо под твоим протеже. И, знаешь, в нашем доме тонкие перекрытия. Слышно всё. Каждое слово о том, как Глеб «воспитывает» жену. И каждое слово о том, как он собирается подсидеть тебя через полгода, используя компромат, который складывает прямо у тебя в кабинете.
В комнате стало так тихо, что слышно было, как гудит холодильник. Наталья застыла с бокалом у губ.
— Глеб, это правда? — тихо, с угрозой произнёс Сергей Павлович.
— Нет! Сергей Павлович, это бред! Этот человек… он просто старый сумасшедший! — Глеб замахал руками, пытаясь перекричать тишину. — Он мне угрожает! Он ворвался в мой дом!
— «Твой» дом? — Роман поднял бровь. — Напомни-ка, Глеб, на чьи деньги куплена эта квартира? На те самые «бонусы», которые ты сам себе выписывал через фиктивные подряды? Или на приданое Лады, которое ты «удачно вложил» и «потерял» в первый же год, хотя на самом деле просто перевёл на закрытый счёт в Лихтенштейне?
Лада вздрогнула. Про наследство от бабушки она давно перестала думать. Тогда Глеб сказал, что акции «сгорели», и она винила себя, что доверилась ему.
— Ты врёшь! — взвизгнул Глеб. — Лада, скажи ему! Скажи, что я всё для тебя делал!
Он рванулся к жене, рассчитывая на привычную покорность. Он был уверен: она не вынесет сор из избы. Она же «порядочная». Она привыкла молчать.
— Лад, ну скажи им… — он вцепился в её запястье. В его глазах не было раскаяния — только животный страх. — Скажи, что у нас всё нормально. Что это просто ссора. Ты же любишь меня.
Лада посмотрела на пальцы на своей руке. Те же пальцы десять минут назад вдавливались ей в кожу на кухне. Она перевела взгляд на Сергея Павловича, который уже доставал телефон, и на Романа, который ждал её решения.
Внутри что-то щёлкнуло — будто хрустальный фасад, который она годами полировала, разлетелся на осколки, и собирать их больше не требовалось.
— Глеб, — её голос был тихим, но в этой тишине звучала сила, которой она в себе никогда не знала. — Ты прав только в одном: ты действительно искалечил мне жизнь. Но ошибся в главном — ты решил, что я твоя собственность. Твой трофей. А трофеи молчат, потому что им не дают говорить.
Она медленно высвободила руку.
— Роман Андреевич, — сказала она. — Вы говорили, у вас есть документы. Вы можете показать их Сергею Павловичу прямо сейчас?
— С удовольствием, — Роман выложил на стол флешку. — Здесь выписки, договоры и записи некоторых разговоров. Глеб слишком самоуверен: он хранил копии в облаке под паролем, совпадающим с датой его первой крупной кражи.
Глеб рухнул на стул, лицо стало землистым.
— Я уничтожу тебя, — прошипел он, глядя на Ладу.
— Ты уже уничтожил себя, Глеб, — ответила она. — А я просто перестала тебя прикрывать.
Сергей Павлович взял флешку — его лицо превратилось в бетонную маску.
— Наташа, уходим, — бросил он жене. — Глеб, завтра в девять мои юристы будут у тебя. И если хотя бы часть сказанного Романом Андреевичем подтвердится… ты будешь мечтать о том, чтобы просто оказаться на улице в «облезлом пальто».
Гости начали спешно уходить. Никто не попрощался. Никто не посмотрел на хозяина с сочувствием. В дверях Наталья на секунду задержалась, взглянула на Ладу и коротко кивнула — то ли с уважением, то ли с запоздалым сожалением.
Когда дверь за последним гостем закрылась, в огромной квартире остались трое: сломленный диктатор за столом, его освободившаяся жена и человек, который разломал их ложь.
— Это ещё не конец, — прохрипел Глеб, поднимая голову. — При разводе ты ничего не получишь. Ни копейки.
Роман подошёл к Ладе и положил руку ей на плечо.
— Об этом не думай. Квартира, кстати, тоже под арестом будет недолго. Видишь ли, Глеб, ты так увлёкся схемами, что не заметил, как подписал доверенность на управление имуществом: при твоей «недееспособности» или юридическом преследовании право подписи переходит к жене. Ты сам отдал ей это оружие пять лет назад, когда прятал активы от налоговой.
Лада посмотрела на мужа. Впервые за долгое время она не чувствовала страха. Только холодную пустоту.
— Уходи, Глеб, — сказала она. — Собирай вещи. Сейчас.
— Что?! Это мой дом!
— Теперь это место преступления, — спокойно добавил Роман. — И если не хочешь провести ночь в отделении, советую исчезнуть до того, как Сергей доедет до своего адвоката.
Глеб, спотыкаясь, ушёл в спальню. Оттуда донеслось хлопанье дверцами и звук рвущейся ткани.
Лада подошла к окну. Внизу, в свете фонарей, разъезжались дорогие машины. Вечер, который должен был стать триумфом, превратился в пепел.
— Спасибо, — прошептала она.
— Не за что, — Роман подошёл ближе. — Я только открыл дверь. Вышла из неё ты. Но запомни: раненый зверь опасен. Он не сдаётся легко.
Шум захлопнувшейся за Глебом двери прокатился эхом по пустой квартире. В воздухе всё ещё держался запах его дорогого одеколона, смешанный с ароматом остывающей утки, которая теперь казалась чем-то из прошлой, чужой жизни. Лада опустилась на стул, на котором ещё недавно сидел Сергей Павлович. Ноги стали ватными.
— Выпей воды, — Роман Андреевич протянул ей стакан. Двигался он спокойно и точно, как хирург. — Самое тяжёлое уже случилось. Но самое длинное — впереди.
— Почему вы вмешались? — Лада подняла на него глаза. — Вы же рисковали. Если бы Глеб не испугался… если бы у него были связи выше ваших…
Роман сел напротив. Свет люстры отражался в седых волосах, и сейчас он меньше всего напоминал «соседа-пенсионера». В его взгляде читалась усталость человека, который видел слишком много человеческой грязи, чтобы оставаться равнодушным.
— Я не рисковал, Лада. Риск — это когда ты не знаешь, что у противника в рукаве. А я знал не только рукав — я знал, кто шил этот костюм. Твой муж — дилетант, решивший, что он гроссмейстер. Такие ломаются на первом серьёзном блефе. Но сделал я это не только из-за него.
Он умолк, разглядывая свои руки. Лада ждала. Ей казалось, что за этим вмешательством стоит что-то более личное, чем обычная соседская солидарность.
— Десять лет назад, — заговорил Роман тише, — я был на месте Сергея Павловича. Только моим «Глебом» оказался собственный зять. Я ему верил, продвигал, защищал… а он уничтожил мою дочь. Не телом — душой. Так же, как твой муж пытался размолоть тебя. Я опоздал. Слишком поздно понял, что за витриной «успешного брака» прячется концлагерь. Когда я вмешался, спасать было уже некого: она ушла внутрь себя и оттуда не вернулась.
Лада вздрогнула. Теперь она понимала ту пугающую усталость в его глазах — не чужую, а прожитую.
— Поэтому, когда два года назад я услышал первый скандал в вашей квартире, я понял: снова не опоздаю. Ты напоминала мне Иру. Такое же стремление держаться «прилично», такая же тишина в ответ на удары. Я начал собирать на Глеба папку не ради шантажа — ради твоего выхода.
— Значит, вы знали про счета и схемы?
— Знал всё. И даже больше. Глеб думает, что Сергей Павлович его раздавит. На самом деле Сергей сейчас занят тем, чтобы спасти собственную шкуру: махинации Глеба бросают тень и на него. Они оба в этом увязли. И утром, когда Глеб попробует снять деньги со счетов, его ждёт сюрприз: активы заморожены по моему запросу в финмониторинг.
Лада ощутила странную смесь облегчения и ужаса. Она свободна — и одновременно мир вокруг рушится. Ей некуда было уйти, кроме этой квартиры, которая вдруг стала похожа на клетку, даже с распахнутой дверью.
— Что мне делать дальше? — спросила она едва слышно.
— Для начала — поспать. Завтра придут юристы. А сейчас… — Роман поднялся. — Сейчас я бы советовал тебе собрать то, что действительно твоё. Не бриллианты, которые он покупал, чтобы «пометить» собственность, а то, что принадлежит тебе по-настоящему.
Он ушёл, оставив Ладу наедине с тишиной.
Она зашла в спальню. На полу лежали пустые вешалки, ящики комода были вывернуты — Глеб метался, унося то, что считал самым ценным: часы, наличные из сейфа, документы.
Лада села на край кровати — и вдруг рассмеялась. Смех сорвался в рыдания: горькие, очищающие. Она плакала по годам, когда верила, что заслуживает такого. По девочке из провинции, которая мечтала покорить город, а попала в золочёную клетку под надзором надсмотрщика.
Ближе к трём ночи телефон завибрировал. Скрытый номер. Она даже не сомневалась, кто это.
— Думаешь, победила? — голос Глеба в трубке был хриплым, чужим. Пьяным. — Ты и твой старик… вы сдохнете в нищете. Ты не понимаешь, с кем я связался. Сергей — это верхушка айсберга. Те деньги, что я «выводил», принадлежали не ему. Есть люди, которым плевать на твои законы. Они придут за своим. И первой, кого они найдут, будешь ты.
— Глеб, остановись, — Лада попыталась удержать голос ровным. — Всё закончилось. Прими это.
— Ничего не закончилось! — взвизгнул он. — Я еду к человеку, который решит вопрос. Ты вернёшь мне всё: квартиру, доступы, ключи. И будешь ползать на коленях. Ты — никто без меня! Слышишь? Никто!
Связь оборвалась.
Холодная волна страха подкатила к горлу. Лада вспомнила слова Романа: «Раненый зверь опасен». Глеб не просто ушёл — он пошёл ва-банк. Для него публичное унижение было страшнее тюрьмы.
Она накинула плащ и вышла на балкон. Ночной город сверкал огнями — равнодушный к её драме. И вдруг она заметила чёрную машину через дорогу. Мотор работал, фары были погашены. Машин в их дворе хватало, но эта… стояла там с момента, когда гости разъехались.
Лада вернулась в комнату и потянулась к стационарному телефону, чтобы набрать Романа, но в этот момент в дверь позвонили — коротко и требовательно.
Она застыла. Это не мог быть Глеб — у него были ключи. Это не мог быть Роман — он бы стучал иначе.
Лада подошла к двери и глянула в глазок. На площадке стояли двое мужчин в кожанках. Лица скрывал полумрак, но позы не обещали ничего хорошего.
— Лада Сергеевна? — глухо произнёс один за дверью. — Мы от Глеба Андреевича. Он просил передать документы на подпись. Откройте, это в ваших интересах.
Лада отступила. Она поняла: «те люди», которыми он пугал, уже здесь. Он не собирался ждать утра — он решил вернуть контроль сейчас, чужими руками.
Она схватила мобильный — экран мигнул и погас. Батарея разрядилась. Паника, первобытная, накрыла её целиком.
В дверь ударили. Сильно, профессионально. Петли застонали.
— Лада Сергеевна, не усугубляйте! Мы всё равно войдём!
Квартира на четырнадцатом этаже превратилась в ловушку. И тут за стеной, в квартире Романа, что-то грохнуло.
— Помогите! — выкрикнула Лада, хотя понимала: стены толстые, звук может утонуть.
И вдруг удары прекратились. Наступила плотная тишина. Минуты растянулись.
Потом снаружи прозвучал спокойный голос Романа:
— Лада, открой. Они ушли.
Она дрожащими руками повернула замок. Роман стоял в коридоре и поправлял манжеты. Лицо было бледным, на костяшках правой руки проступала кровь.
— Кто это был? — прошептала Лада.
— Привет из прошлого твоего мужа, — Роман вошёл и прикрыл дверь. — Глеб совершил последнюю ошибку: он попытался давить на меня теми, кто на самом деле работает на меня. Понимаешь, Лада… я не всё тебе говорил о своей «пенсии». В нашем мире бывших не бывает.
Он прошёл на кухню, налил себе остатки вина.
— Завтра Глеба найдут. Не бойся — живым. Но очень далеко отсюда. Там, где его амбиции будут интересовать только сокамерников. Однако есть проблема.
— Какая?
— Тебе придётся исчезнуть вместе со мной. Глеб — пешка. Но те, кто стоял за ним, теперь знают о тебе. Они не любят свидетелей чужой слабости.
Лада посмотрела на свои руки. Эти руки годами накрывали столы для предателей и лжецов.
— Куда мы поедем?
— Туда, где нет хрустальных люстр, зато есть воздух, которым можно дышать, — Роман едва заметно улыбнулся. — Ты готова оставить всё? По-настоящему.
Лада окинула взглядом роскошную гостиную. Мебель, картины, вещи — всё это было куплено её слезами. И она вдруг поняла: не возьмёт с собой даже расчёску.
— Готова, — сказала она. — Дайте минуту.
Она подошла к зеркалу в прихожей, сняла нитку жемчуга, которую Глеб подарил на пятилетие свадьбы «в знак послушания», и положила на комод.
Они вышли из квартиры, и Лада не оглянулась. Она ещё не знала, что Роман ведёт её не только в безопасность, но и в центр новой, куда более опасной игры, где ей придётся стать не жертвой, а игроком.
Год спустя
Приморский городок на юге Франции не знал суеты больших столиц. Здесь время измеряли не курсом акций, а приливами и запахом свежего хлеба из пекарни на углу. Лада сидела на террасе небольшого дома цвета топлёного молока. На ней были льняные брюки и свободная рубашка. Волосы, которые Глеб заставлял осветлять до ледяного блонда, отросли и вернули естественный каштановый оттенок.
Она пила кофе, глядя на море, и листала утреннюю газету. Её больше не называли Ладой Сергеевной. Для местных она была Леа — тихая хозяйка небольшой реставрационной мастерской.
Калитка скрипнула. На дорожке появился Роман. За год он будто стал моложе. Строгие костюмы уступили место удобным кардиганам, но взгляд остался прежним — цепким и всевидящим.
— Доброе утро, Леа, — он поставил на стол пакет с ещё тёплыми круассанами. — Есть новости. Тебе стоит посмотреть.
Он положил перед ней планшет. На экране шла запись из зала суда. Это не был громкий процесс — такие дела любят тишину. В стеклянной клетке сидел человек, в котором Леа с трудом узнала бывшего мужа.
Глеб осунулся. Безупречная укладка превратилась в неряшливые пряди, а в глазах вместо высокомерия поселился липкий страх. Его судили не только за махинации в холдинге Сергея Павловича. Роман сдержал слово: он вытащил на свет такие пласты, о которых Леа даже не догадывалась. Инсайдерская торговля, подлоги — и самое главное: связь с группировкой, отмывавшей деньги через благотворительные фонды.
— Дали двенадцать лет, — ровно сказал Роман. — Без досрочного в первые восемь. Счета конфисковали в счёт компенсаций пострадавшим. А Сергей Павлович… ушёл на «почётную пенсию» в глухую деревню, потеряв посты и влияние. Ему хватило ума не упираться, когда я положил доказательства.
Леа смотрела на экран и не чувствовала радости. Ни торжества, ни злорадства. Только завершённость — будто она дочитала длинную тяжёлую книгу и наконец закрыла.
— Знаешь, что он сказал адвокату перед приговором? — спросил Роман. — Спросил, где ты. Он до сих пор уверен, что ты прячешь «его» деньги. Ему не укладывается, что ты ушла с маленьким рюкзаком.
— Он никогда не понимал, что ценность — это то, что нельзя отнять силой, — тихо ответила Леа. — Роман Андреевич… почему именно этот город? И зачем вы помогли мне открыть мастерскую?
Роман подошёл к парапету террасы.
— Моя дочь Ира мечтала восстанавливать картины. У неё был дар возвращать жизнь тому, что казалось безнадёжно испорченным. Она не успела открыть мастерскую. Когда я вижу, как ты работаешь с деревом и холстом, мне кажется, что я возвращаю ей долг. А город… здесь воздух подходит тем, кто учится дышать заново.
Леа встала и подошла к нему.
— Вы ведь знали, что «люди в кожанках» не зайдут? Что это был ваш ход — вынудить меня уехать?
Роман едва заметно улыбнулся.
— Глеб правда их вызвал. Но они не были убийцами. Обычные коллекторы, которым он задолжал. Мне нужно было, чтобы ты увидела дно этой ямы. Чтобы у тебя не возникло соблазна вернуться через месяц, когда он приполз бы с клятвами. Я знал, что ты сильная. И я знал, насколько глубоко в тебя въелась привычка «не позорить семью». Пришлось разобрать этот фасад до фундамента — иначе ты бы снова его выстроила.
— Это было жестоко, — сказала Леа.
— Да. Свобода иногда требует радикальной хирургии.
Они замолчали. Внизу море дробилось о скалы. Леа вспомнила тот вечер: крик, звон хрусталя, ледяной ужас. Теперь это казалось сном — декорациями дешёвой мелодрамы, в которой она слишком долго играла главную роль.
— Кстати, — Роман достал конверт. — Это пришло на адрес моей старой конторы. Адвокат Глеба передал.
Леа вскрыла конверт. Внутри — записка на дешёвой бумаге, написанная дрожащей рукой.
«Лада, ты во всём виновата. Это ты меня сдала. Ты разрушила всё, что я строил. Я выйду — и ты заплатишь за каждую секунду, которую я провёл здесь. Ты без меня — никто. Запомни это».
Леа перечитала дважды. Раньше эти слова заставили бы её прятаться. Теперь они вызывали лишь жалость. Глеб так и остался в той кухне, кричащим на жену при гостях, не замечая, что гости ушли, свет погас, а зрители разошлись. Он продолжал изображать диктатора в пустом театре.
Она подошла к костровой чаше на террасе, где иногда сжигала сухие ветки лаванды, чиркнула спичкой и поднесла огонь к бумаге. Лист вспыхнул моментально. Пепел подхватил морской ветер и унёс к горизонту.
— Я больше не твоя тень, Глеб, — прошептала она. — И я больше не «никто».
Она повернулась к Роману.
— Завтра в мастерскую привезут старинный комод из поместья де Лакур. Говорят, его пытались перекрасить в чёрный цвет в середине прошлого века, чтобы спрятать резьбу. Мне понадобится неделя, чтобы снять этот слой и показать, что внутри.
Роман кивнул.
— Красота всегда возвращается, если убрать лишнее.
Леа вошла в дом. На комоде в прихожей больше не лежало жемчужное ожерелье. Там стояла фотография родителей из старого альбома, который она всё-таки успела забрать, и ключи от её собственного автомобиля — купленного на заработанные деньги.
Вечер «приличных людей» закончился навсегда. Началась жизнь человека, которому больше не нужно молчать, чтобы сохранить фасад. Потому что теперь её семьёй был этот берег, этот мужчина, ставший ей вторым отцом, и тишина, которая больше не пугала — а лечила.
Публичное разоблачение Глеба стало для него концом света. Для Леа — рассветом.
Она подошла к мольберту, взяла кисть и сделала первый мазок. На холсте рождалось море — глубокое, свободное и абсолютно непредсказуемое. Как и её новая жизнь.