— Марина, в этом месяце мне понадобится еще десять тысяч, — сказала мать, застыв в прихожей и даже не сняв обувь. — Врач выписал новые витамины. Заграничные. Тех двадцати, что ты обычно присылаешь, явно мало.
Марина молча наклонила голову. Достала из сумки кошелек, вытащила купюры, пересчитала. Шесть по пять тысяч. Рука задержалась на последней — внутри оставалась ровно такая же сумма. Тридцать тысяч. А впереди счета, продукты, проезд… Она отмахнулась от этих мыслей, словно от комара.
— Вот, — тихо сказала она.
Деньги легко перекочевали в материнские ладони — без паузы, без неловкости. Так, будто это было само собой разумеющимся. Не половина зарплаты, а мелочь.
— Умница, — мать аккуратно сложила купюры и убрала в боковой карман сумки. — Мы с отцом тебя правильно вырастили. Не зря старались.
Марина натянула улыбку. Лицо послушно подчинилось, но внутри что-то оставалось неподвижным, словно замерло.
— Вот другие дети — родителей забывают, не показываются. А ты у нас другая. Ты же понимаешь, сколько мы для тебя сделали.
— Понимаю, мам.
— В тяжелый момент не отворачиваешься. Это дорогого стоит.
Мать застегнула сумку, поправила шарф. В зеркале прихожей отразились две женщины: одна — собранная и довольная, уже мыслями в аптеке или магазине; другая — с натянутым выражением лица и пустеющим кошельком в руках.
— Ладно, пойду. Ты звони, заходи почаще. Мы с отцом скучаем. Он вчера спрашивал: когда Марина заглянет?
— Зайду на неделе, — Марина открыла дверь и придержала ее.
— Вот и хорошо. И не забудь — папе нужно давление проверять. Я потом напишу, какой тонометр лучше. Может, закажешь онлайн, у тебя это быстрее выходит.
Марина снова кивнула. Она и сама не знала, в который раз за вечер.
Дверь закрылась с тихим щелчком. Улыбка исчезла с лица так, будто ее стерли влажной губкой.
Тридцать тысяч. Коммунальные — двенадцать. Останется… Марина прикрыла глаза, прикидывая. Еда. Две недели. Крупы, макароны, яйца. Переживет.
Она прошла на кухню, села на табурет. За окном висело серое небо — обычное, безликое. Марина смотрела на пустой кошелек, который так и не выпустила из рук.
С детства ей твердили одно и то же.
«Мы в тебя вкладываем — потом вернешь».
«Вырастешь — поможешь».
«Мы для тебя старались, теперь твоя очередь».
И Марина верила. Считала, что так устроено правильно. Что это честный договор: тебе — детство, им — старость.
Но теперь, когда пришло время платить, одна мысль возвращалась снова и снова.
Она не справляется.
Просто не тянет. Не хватает денег, не хватает сил, не хватает чего-то еще — чего-то без названия. Может, воздуха. Может, личного пространства. Может, права однажды сказать «нет».
Но это «нет» каждый раз застревало где-то внутри и так и не выходило наружу.
Прошло два года с того вечера на родительской кухне, когда отец отставил чашку с чаем и буднично сказал:
— Мы на пенсию выходим, Марина. Ты же понимаешь, теперь нам помощь нужна.
Она тогда кивнула. Конечно, понимала. К этому ее готовили всю жизнь.
Их пенсия составляла около пятидесяти тысяч на двоих. Не роскошь, но и не бедность. У самой Марины зарплата была семьдесят — бухгалтер в небольшой компании, ничего особенного. Когда мать назвала сумму — двадцать тысяч каждый месяц — Марина не возражала. Так надо. Так правильно.
Вот только жить на оставшиеся деньги в съемной однушке оказалось тяжело. Аренда, коммуналка, проезд, еда… Марина вела таблицу расходов, вычеркивала лишнее, экономила на обедах, носила на работу контейнеры с гречкой. Пыталась откладывать — хоть немного, на всякий случай.
Не выходило.
Родителям постоянно требовалось что-то сверх оговоренного. То лекарства, то ремонт, то новый телевизор — старый, мол, портит зрение. И Марина каждый раз уступала. Доставала деньги из той самой заначки, которая так и не успевала вырасти.
…Через пару недель Марина решила заехать к ним без предупреждения. Просто шла мимо, купила продуктов: творог, кефир, яблоки, курицу — все привычное.
Дверь открыл отец, буркнул приветствие и ушел к телевизору. Мать хлопотала на кухне.
Марина поставила пакет на тумбочку и вдруг заметила на комоде браслет. Широкий, плетеный, явно новый. И явно не дешевка.
Она взяла его в руки. Металл был холодным и тяжелым.
— Положи! — резко сказала мать, появившись в дверях. — Это так, безделушка.
Но Марина уже перевернула браслет. Внутри отчетливо виднелась проба. 585.
Золото.
Марина посмотрела на мать. В ее взгляде мелькнула не вина — раздражение. Досада, что ее заметили.
— Да, я себе купила, — мать вздернула подбородок. — И что?
Браслет лежал на ладони — тяжелый, настоящий. Марина аккуратно положила его обратно. Внутри словно оборвалась натянутая струна, державшаяся много лет.
— Ничего, мам. Покупай, что хочешь.
Мать расслабилась, даже усмехнулась.
— Тогда зачем ты берешь у меня деньги? — спокойно спросила Марина. — Если можешь позволить себе золото?
Улыбка исчезла мгновенно.
— Это что за разговор?
— Марина, ты зачем на мать наезжаешь? — подал голос отец.
— Я не наезжаю. Я спрашиваю.
— А нечего спрашивать! — мать скрестила руки. — Я имею право. Это не подачка, это плата. За то, что мы тебя вырастили. Другие дети тоже помогают.
Марина посмотрела на них — на отца в растянутой футболке, на мать с сжатыми губами — и поняла: больше кивать она не хочет.
— То есть я вам должна? За то, что вы меня родили?
— А как же! — фыркнул отец. — Кормили, одевали, учили…
— Я вас об этом просила?
Тишина.
— Я просила, чтобы меня рожали? — слова выходили неожиданно легко. — Это было ваше решение. И воспитание — не кредит.
Мать схватилась за грудь, театрально.
— Какая ты неблагодарная… Другие детям машины покупают родителям!
— Именно так вы меня и растили, — сказала Марина, отходя к двери. — Чтобы я платила и молчала.
— Марина!
— Хватит. Денег больше не будет.
Она вышла и закрыла дверь.
Через неделю Марина переехала в другую квартиру — дальше, но дешевле. Новый адрес родителям не сообщила.
Они звонили. Писали. Оставляли длинные голосовые. Марина удаляла их, не слушая.
По вечерам она сидела на новой кухне и прислушивалась к себе. Вина была. Но было и облегчение. Легкость — будто сняли груз, к которому она давно привыкла.
Ее использовали. Годами. Под видом любви и долга.
Но она смогла выйти из этого круга.