— То есть всё решено? — Андрей с резким движением опрокинул на скрипучий стол пустую кружку. — После всего, что я тебе выложил, ты просто отмахиваешься словом «нет»?
— Андрей, сядь. Ты сейчас ведёшь себя несерьёзно, — Марина даже не подняла глаз от экрана ноутбука, хотя кончики её пальцев заметно подрагивали. — Дом продаваться не будет. Это не предмет для обсуждений.
Это дом наших родителей. Здесь каждая вещь — от потускневших занавесок до старых яблонь в саду — пропитана воспоминаниями. Я не позволю пустить всё это с молотка ради твоей очередной «блестящей» затеи.
— Очередной? — голос брата сорвался и прозвенел слишком высоко. — То есть в твоих глазах я всё тот же недалёкий пацан, который в девятнадцать лет влетел с чехлами для смартфонов? Ты вообще смотрела расчёты? Ты хоть попыталась разобраться, чем на самом деле занимается «ЭкоСфера»?
— Я юрист, Андрей. Я вижу не «ЭкоСферу», а отсутствие реальных гарантий, сомнительные инвестиции и твоего партнёра с тремя неоплаченными кредитами.
Ты предлагаешь продать наше прошлое, чтобы через полгода стоять у моего порога и просить деньги на еду?
Мы это уже проходили. И прекрасно помним, чем всё заканчивалось.
Андрей резко вскочил. Старый стул за его спиной грохнулся на рассохшиеся доски пола.
В запылённом воздухе веранды, прорезанном косыми закатными лучами, закружились пылинки. Потянуло старым деревом, сушёной мятой и надвигающейся ката…строфой.
— Ты никогда в меня не верила, — произнёс он тихо, почти беззвучно, и этот тон напугал Марину сильнее любого крика. — Ты всегда смотрела на меня сверху вниз.
Успешная Марина Сергеевна. Семейная гордость. Спасительница непутёвого брата.
Тебе ведь удобно в этой роли, да?
Тебе нравится, что я у тебя в долгу. Что я вечный неу…дачник, которого нужно вытаскивать. Так ты чувствуешь себя значимой.
Марина наконец захлопнула ноутбук. Щелчок вышел сухим и окончательным, как выстрел.
Она медленно сняла тонкие очки и потерла переносицу.
— Я просто не хочу, чтобы ты остался ни с чем. Мама просила меня присматривать за тобой.
— Мама просила тебя быть сестрой, а не надзирателем в колонии строгого режима! — Андрей начал мерить шагами тесную веранду. — Мне тридцать лет, Марина. Тридцать!
А я вынужден выпрашивать у тебя разрешение распорядиться своей частью наследства.
— Твоя часть — это возможность приезжать сюда и отдыхать. А дом содержу я. Налоги оплачиваю я. Крышу в прошлом году латала тоже я.
Ты хоть раз за эти три года приезжал сюда просто так? Не когда тебе понадобились деньги?
Андрей остановился у комода с тяжёлыми дубовыми рамками.
Он выхватил одну фотографию — ту самую, где они ещё дети, в смешных панамах, сидят на крыльце этого дома.
У Марины в руках облезлое ведро с ягодами, а Андрей, беззубый и сияющий, обнимает огромного рыжего кота.
— Значит, память? — он усмехнулся криво. — Тебе нужны эти куски бумаги, чтобы помнить?
— Положи обратно, — голос Марины стал холодным. — Андрей. Сейчас же. На место.
— Тебе дороги эти картинки, а не я. Этот разваливающийся дом, а не моё будущее.
Знаешь, что я думаю? Ты просто боишься. Боишься, что если у меня получится, ты потеряешь надо мной контроль. Некого будет поучать за воскресным столом.
— Ты говоришь глупости. Ты на взводе и не понимаешь, что несёшь. Иди отдохни. Завтра поговорим в городе.
— Никакого «завтра» не будет. Мы вообще больше не будем разговаривать.
Андрей рывком выдернул снимок из-под стекла. Старая бумага зашелестела, будто протестуя. Марина вскочила — её стул тоже отлетел назад.
— Андрей, не смей!
Он вытащил из кармана зажигалку. Дешёвый пластик сухо щёлкнул — над фитилём дрогнул неровный язычок пламени.
— Хочешь жить прошлым — живи. Окружи себя этими бесполезными воспоминаниями. Грейся ими, если живые люди тебе не нужны.
— Андрей, убери зажигалку! — Марина бросилась к нему, но он оттолкнул её — не грубо, но решительно, выставив локоть.
Край фотографии потемнел, свернулся, а затем вспыхнул ярким, неестественно рыжим огнём.
Андрей смотрел на пламя широко раскрытыми глазами. В них не было ярости — только пугающая, глухая решимость.
— Что ты делаешь… — прошептала Марина, замирая. — Там же мама. Там папа.
— Их здесь нет, Марин. Их давно нигде нет. Есть только мы. Но тебе это не важно.
Он швырнул горящий прямоугольник в старую чугунную буржуйку в углу веранды.
Огонь жадно слизнул остатки изображения.
И Андрей не остановился.
Он не остановился.
Андрей шагнул к стене и начал срывать фотографии — одну за другой. Рамки глухо стукались о пол, стекло трескалось, осыпаясь мелкой крошкой. Бумага шуршала в его руках, как сухие листья.
— Прекрати! — Марина вцепилась в его запястье, пытаясь удержать. — Ты с ума сошёл? Это не твоё! Это наше!
— Наше? — он дёрнул рукой, освобождаясь, и отшвырнул её в сторону. Не сильно, но достаточно, чтобы она потеряла равновесие. — Да, конечно. Всё «наше», пока тебе удобно этим владеть!
Он вытащил из ящика комода пачку старых писем — перевязанных бечёвкой, пожелтевших, с выцветшими чернилами.
— Нет! — голос Марины сорвался. — Это письма мамы! Ты не имеешь права!
— Я имею право дышать, — хрипло бросил он. — А рядом с тобой мне нечем!
Письма полетели в раскрытую пасть буржуйки. Огонь принял их сразу — бумага вспыхнула, свернулась, зашипела.
В печке весело затрещало.
Чёрно-белые кадры восьмидесятых, выцветшие цветные снимки девяностых, открытки, подписи, даты — десятилетия чужой и одновременно своей жизни превращались в лёгкий, серый пепел.
Марина стояла, не в силах пошевелиться.
— Убирайся, — сказала она наконец. Голос был ровным и пустым, словно выжженным изнутри. — Убирайся отсюда сейчас же.
— С удовольствием, — Андрей с размаху швырнул зажигалку на пол. Она ударилась о доски с глухим стуком. — Только не вздумай мне звонить. Никогда.
Для меня ты больше не сестра.
Ты просто эффективный администратор своей маленькой, вылизанной и абсолютно пустой жизни.
Он развернулся и вылетел с веранды, едва не сорвав дверь с петель.
Марина слышала, как во дворе взревел мотор его старой машины, как гравий брызнул из-под колёс, и как этот звук постепенно растворился в вечернем стрёкоте насекомых.
Она осталась одна.
Воздух всё ещё был пропитан гарью.
Марина медленно подошла к буржуйке и заглянула внутрь. В куче пепла ещё тлел крошечный уголёк — всё, что осталось от лица отца с того снимка, где он улыбался ей после похода.
Она опустилась прямо на пыльные доски пола и закрыла лицо руками.
Плакать не получалось.
Было только ощущение гулкой, звенящей пустоты — такой же, как в день похорон.
— Ну и катись, — прошептала она в пустоту. — Катись куда хочешь. Я больше не буду тебя вытаскивать. Никогда.
Прошёл месяц.
Марина ушла в работу с головой, так глубоко, что временами переставала понимать, какой сегодня день недели.
Суды, апелляции, бесконечные консультации — она выстроила вокруг себя стену из статей, пунктов и подпунктов, надеясь, что ни одна мысль о брате не прорвётся сквозь неё.
В тот же вечер она заблокировала его номер.
Через неделю — разблокировала.
Но Андрей не звонил. И не писал.
Она убеждала себя, что так даже лучше.
В конце концов, она его предупреждала. Она была права.
И это знание горчило сильнее любого поражения — как слишком крепкий, передержанный кофе.
Звонок раздался в три часа ночи.
Марина долго нащупывала телефон на тумбочке, а когда на экране высветился незнакомый номер, сердце почему-то сжалось.
— Алло? — голос был хриплым, сонным.
— Марина Сергеевна Крылова? — на том конце говорили сухо и официально. — Это дежурный врач четвёртой городской клинической больницы.
Ваш брат, Андрей Крылов, был доставлен к нам около получаса назад. Тяжёлое дорожно-транспортное происшествие.
Мир вокруг мгновенно сузился до размеров телефонной трубки.
— Он жив? — это был единственный вопрос, на который у неё хватило сил.
— Состояние крайне тяжёлое. Сейчас он в операционной. Вы сможете приехать? Нужны документы и… лучше, чтобы вы были здесь.
Марина не помнила, как одевалась.
Как вызывала такси.
Как бежала к машине, путаясь в длинном плаще.
Ночной город проносился за окном размытыми неоновыми пятнами.
«Только бы не умер. Только бы не сейчас», — стучало в голове.
«Мы же так и не поговорили… Господи, какие же это были мелочи».
Марина нашла регистратуру не сразу — ночное отделение казалось лабиринтом из одинаковых коридоров и закрытых дверей. Её направили на третий этаж, в реанимацию. Там, на жёстком пластиковом стуле, сидел дежурный полицейский. Он выглядел усталым и равнодушным — как человек, который уже видел слишком много чужих бед.
— Вы к Крылову? — он поднял голову от планшета. — Сестра?
— Да, — Марина сглотнула. — Что произошло?
— Превысил скорость. Не справился с управлением, вылетел на встречную. Вторая машина — без серьёзных травм.
Слова звучали сухо, как строки из протокола.
Андрей для этого человека был не братом, не живым человеком — а пунктом в отчёте.
Прошло почти два часа, прежде чем двери операционной открылись.
Хирург вышел медленно, снимая перчатки. Маска болталась на одном ухе, под глазами пролегли тёмные тени.
— Доктор? — Марина вскочила.
— Жить будет, — сказал он коротко. — Но повреждения тяжёлые. Очень.
Мы сделали всё, что могли. Сейчас он в медикаментозной коме. Прогнозы давать рано.
Организм молодой, шанс есть. Но восстановление будет долгим. И… затратным.
— Я всё оплачу, — слова вырвались раньше, чем мысль. — Всё, что потребуется. Лучшие препараты, отдельную палату, реабилитацию.
— Сейчас ему нужны не деньги, а время, — устало ответил врач. — И немного удачи.
Домой поезжайте. Здесь вы ничем не поможете.
— Я могу его увидеть?
— В реанимацию нельзя. Утром позвоните.
Марина не поехала домой.
Она просидела в холле больницы до рассвета, глядя, как ночь медленно отступает, уступая место мутному серому утру, а затем — бледно-розовому небу.
В голове было пусто.
Она снова и снова возвращалась мыслями к той веранде, к запаху гари, к своим словам:
«Я больше не буду тебя вытаскивать».
Судьба иногда обладает очень своеобразным чувством юмора.
Под утро к ней подошёл медбрат и протянул прозрачный пакет.
— Это личные вещи. Были при нём.
Внутри лежали: телефон с разбитым экраном, ключи, бумажник — и небольшой блокнот в тёмной кожаной обложке. На ней виднелось тёмное пятно. Марина не стала задумываться, что именно это могло быть.
— Спасибо, — сказала она тихо.
Через несколько часов ей разрешили войти в палату — всего на пять минут.
Андрей выглядел чужим. Почти незнакомым.
Бинты, трубки, кислородная маска, мерный писк аппаратов. Лицо осунулось, кожа стала бледной, почти прозрачной.
Марина осторожно подошла и коснулась его пальцев. Они были холодными и неподвижными.
— Прости меня, — прошептала она. — Слышишь? Прости.
Просто вернись. Я куплю тебе хоть сто таких домов. Только вернись.
Домой она добралась под вечер.
Долго не решалась открыть пакет. Сделала чай — крепкий, горький. Потом ещё один. Приняла душ, пытаясь смыть с себя больничный запах и липкое чувство вины.
И только когда солнце начало опускаться, села за стол.
Разбитый телефон.
Ключи с дешёвым брелоком.
Блокнот.
Она открыла его.
Почерк у Андрея всегда был неровным, торопливым. Но здесь — аккуратные заголовки, схемы, пометки на полях.
Это не был очередной сомнительный план.
Это была разработка системы очистки сточных вод для небольших фермерских хозяйств.
Марина читала сначала настороженно, потом — всё внимательнее.
Он изучил патенты.
Сравнил стоимость материалов.
Нашёл поставщиков внутри страны.
Продумал логистику, обслуживание, риски.
На полях были пометки:
«Марина скажет — риск. Подготовить расчёт по страхованию».
«Дом не трогать. Землю — возможно. Это для неё важно».
Марина замерла.
Запись, датированная днём их ссоры:
«Я докажу ей. Не ради денег. Просто хочу, чтобы она смотрела на меня и не видела проблему».
Последняя строчка была сделана за несколько часов до аварии:
«Без стартового капитала не разговаривают. Придётся идти до конца. Прости, Марин. Ты потом поймёшь».
Блокнот выскользнул из её рук.
Она так крепко держалась за роль «разумной и правильной», что не заметила момента, когда Андрей перестал быть мальчишкой.
Она смотрела на него через призму старых ошибок, не оставляя места для роста.
— Какая же я… — прошептала она и закрыла лицо руками.
Огонь в буржуйке сжигал не фотографии.
Он сжигал образ человека, которого она годами в нём видела.