В дверь позвонили так настойчиво, что я вздрогнула и едва не пролила краску, которой только что намазала себе корни. Я, в старом халате, босая, с резким запахом аммиака вокруг, открыла дверь — и застыла.
На пороге стояла незнакомая женщина. Ухоженная, уверенная, будто сошла с рекламного буклета для состоятельных дам. И смотрела на меня слишком пристально.
— Это касается вашего мужа, — произнесла она ровным тоном. — Разрешите войти?
Я моргнула, пытаясь понять, что вообще происходит и почему в мою дверь стучится модель-полуночница. Откуда она знает моего Павла? Почему пришла в субботнее утро?
— Если можно… — повторила она, едва заметно дрогнув. — Мне нужно поговорить с вами. Это важно.
Я отступила в сторону.
— Ладно, проходите. Только не обращайте внимания на мой вид. Так что случилось?
Женщина шагнула внутрь и огляделась, будто собиралась с мыслями.
— Можно присесть? — спросила она, и голос у неё странно сорвался.
Мы прошли на кухню, я машинально убрала тарелку с недоеденным омлетом — я снова завтракала одна, ведь Павел уже третий день лежал в кардиологии.
Женщина осторожно села на скрипучий табурет, поправила сумку и вдруг сказала:
— Зовите меня Вероникой, — сказала она, устраиваясь на скрипучем табурете. — И… честно, не представляю, как вам это озвучить. Я — жена Павла.
«Вот номер…» — только и промелькнуло у меня в голове.
Видимо, я совсем опешила, потому что она торопливо добавила:
— Вторая. То есть я была уверена, что первая и единственная, а сегодня выяснила… Когда я приехала к нему в отделение… — она посмотрела на меня оценивающе. — Он ведь там после сердечного приступа?
— Да.
— Так вот. Медсестра сообщила, что его супруга уже навещала его вчера. Я подумала, что это ошибка или дурная шутка. Потом залезла в его бумаги и нашла этот адрес…
На кухне наступила нелепая тишина. За стеной тяжело ступал сосед, а у меня в голове царила каша. Я даже ущипнула себя — вдруг это бред.
Но «вторая жена» никуда не исчезла.
— Вы говорите… супруга? — мой голос звучал словно чужим. — Но официaльная жена — я. Мы двадцать лет в браке. У нас двое детей: старшая в академии, младший в десятом классе.
Вероника достала телефон и протянула мне несколько фото. На снимках — она, какие-то дети… И мой Павел. Все улыбались, как идеальная семья.
— Я была ему гражданской женой. И… у нас дочка, — прошептала она и указала на девочку с хвостиками. — Ей четыре. Лидочка.
И тут я вспомнила, как пять лет назад упрашивала Павла завести третьего ребёнка. А он всё отмахивался — поздно, дорого, хлопотно. А потом… просто завёл. С другой.
В глазах на миг потемнело.
— Вам нехорошо? — испуганно спросила она. — Может, воды?
— Всё нормально, — ответила я.
Странным образом внутри наступило спокойствие — будто объяснились все задержки, командировки, вечная усталость, исчезающие деньги.
— Давайте-ка что-нибудь выпьем. Чай? Или лучше — у меня есть коньяк… не самый дорогой.
— Коньяк — в самый раз, — кивнула Вероника.
Я достала из шкафа старую мамину бутылку. Налила. Мы выпили, не говоря ни слова.
— Расскажите всё подробно, — попросила я. — Где живёте, как познакомились?
Оказалось, у неё просторная квартира в пригороде. Павел уверял её, что овдовел: мол, жена умерла от тяжёлой болезни. Показывал ей фотографии похорон — я узнала их: это были похороны его тёти.
Он был добрым, заботливым партнёром, хотя часто исчезал «в командировки» (я хмыкнула). Он был примерным отцом, возил их летом на море…
А мы с детьми уже семь лет никуда не выбирались — «денег нет», «урезали доходы», «кредит за машину».
Машина, между прочим, у нас появлялась редко — Павел почти всегда катался на ней куда-то сам… теперь ясно куда.
И вдруг меня разобрал смех. Такой истеричный, непрерывный. Вероника сперва испугалась, потом тоже расхохоталась. Мы сидели в маленькой кухоньке, две обманутые женщины, и смеялись как дурочки.
— Слушайте, Вероника, — сказала я, когда отдышалась. — А давайте к нему съездим?
— Сейчас?! — ахнула она.
— Именно. Вместе.
— Вы… уверены?
— Более чем. Хочу видеть его глаза. И хочу, чтобы он увидел нас обеих.
Она задумалась, затем решительно встала:
— Поехали. Только, знаете… я бы сперва упаковала его вещи и отвезла туда.
Я подумала — идея неплохая.
Медсестра пропустила нас в палату. Павел лежал, побледневший, с капельницей. Увидев нас вместе, сначала потерялся, потом расширил глаза.
— Не пытайся что-то объяснять, — спокойно сказала я, ставя сумку рядом. — Мы познакомились. Вот твои вещи. Можешь восстанавливаться где угодно, только не дома.
— Мария… — выдохнул он. — Подожди, я…
— И ко мне не приходи, — добавила Вероника. — Я тоже собрала твои вещи. Вот.
Щёки Павла порозовели.
— Вероника… это… обстоятельства…
— Да, именно, — холодно ответила она. — Оскорбительные обстоятельства. И у них есть предел.
— Вероника…
— Поправляйся, Павлуша, — сказала она. — И, пожалуйста, не звони мне.
Мы вышли из больницы вместе.
— Спасибо вам, — тихо сказала она.
— За что?
— За то, что не сорвались на меня, не накинулись… Я ведь правда ничего не знала. Не уверена, что на вашем месте повела бы себя так же. Вы сильная.
Мы поговорили чуть-чуть и разошлись.
Через несколько дней я успела обсудить всё с детьми и со свекровью. Та поддержала меня и пообещала «разобраться с сынком». Я отвезла его оставшиеся вещи к ней, поменяла замки и подала на развод.
А через двое суток Павел вернулся, долго шоркал ключом, потом стал нажимать на звонок.
— Мария, открой! — крикнул он, когда я выглянула в глазок.
Чтобы не поднимать шум на весь подъезд, я впустила его.
— Что это ты замки поменяла? — недовольно спросил он, ставя сумки на пол.
— А ты что приперся? — парировала я.
— Как что? Я здесь прописан!
— Временно перебирайся к маме.
— Почему это вдруг?! — возмутился он. — Если ты про Веронику — всё, мы закончили! Я остановил всё и вернулся к тебе!
— А мне всё равно, — сказала я. — Мне двоеженец не нужен. К маме, Павел. И до суда прошу меня не тревожить.
Он ещё покричал, но ушёл. До самого развода донимал меня и после раздела имущества тоже. Сколько я ни объясняла — не доходило. Он считал, что раз с любовницей покончил, значит, я обязана его принять.