Свекровь всё настойчивее вкладывала Дмитрию в голову мысль, будто я в нашем доме слишком распоясалась и давно перешла все границы.
— Дима, ты вообще видишь, что происходит? — нарочно громко, чтобы её слова долетали до меня даже из кухни, причитала она. — Она живёт за твой счёт, распоряжается твоими деньгами, будто это её личный кошелёк! А завтра возьмёт да уйдёт от тебя, ещё и квартиру попытается забрать. Ты о детях думаешь? О родной матери ты хоть раз подумал?
Дмитрий по характеру всегда был человеком мягким, легко поддающимся чужому влиянию. И я заметила, как под её постоянным нажимом он начал становиться совсем другим. В нём появилась какая-то злость, раздражение по мелочам. Телефон он стал прятать экраном вниз, расходы мои проверял буквально до каждой гривны, а любой разговор о самых обычных бытовых вещах внезапно превращался в ссору.
А накануне я совершенно случайно увидела в гостиной на столе папку с бумагами. Валентина Павловна, видимо, собиралась прикрыть её журналом, но то ли забыла, то ли не успела.
Я раскрыла папку — и у меня словно пол из-под ног ушёл. Внутри лежал подготовленный проект договора дарения. Согласно этим бумагам, Дмитрий должен был передать всю нашу трёхкомнатную квартиру своей матери. Просто так. Без всякой оплаты.
С документами в руках я вышла в коридор и спросила мужа, что всё это означает. Но вместо нормального ответа услышала заранее приготовленную, ледяную отповедь.
— А что тебя удивляет? — невозмутимо произнесла Валентина Павловна, появившись из комнаты так, будто ждала этого момента. — Квартира записана на Дмитрия. Первый взнос давала я. Ты к этим деньгам никакого отношения не имеешь. Сын просто решил защитить свою собственность. А если тебя что-то не устраивает — никто не держит, дверь вон там.
— Дима, ты вообще понимаешь, что делаешь? — я смотрела на мужа и не могла поверить, что это происходит с нами. — Мы двенадцать лет вместе! В этой квартире есть и моя доля, и помощь моих родителей, и годы нашей общей работы! Мы покупали её как семья. Здесь живут наши дети!
Дмитрий отвёл взгляд в сторону и пробормотал:
— Лена, ну мама ведь права… Деньги сначала были её. И какая, честно говоря, разница? Мы просто переоформим документы, а жить будем так же, как жили. Зато мама перестанет нервничать.
— Ничего переоформлять мы не будем, — жёстко сказала я. — Это наше совместное имущество.
И вот тогда Валентина Павловна окончательно перестала притворяться. Она сорвалась на крик, принялась хватать мои сумки, бросать их на пол и требовать, чтобы я немедленно собиралась и убиралась из квартиры. Детей, по её словам, я должна была оставить им, потому что у меня, видите ли, «всё равно ничего своего нет».
Я стояла посреди коридора, видела перепуганные лица детей, молчаливого мужа-предателя и его мать, которая смотрела на меня с откровенным торжеством. В тот момент я ясно поняла: привычная жизнь рушится прямо у меня на глазах. Но отдавать им всё, что я зарабатывала, собирала и строила годами, я не собиралась.
На сборы у меня ушло минут сорок. Руки тряслись так сильно, что молнии на сумках заедали и рвались из пальцев. В прихожей творился настоящий кошмар. Кричала не только Валентина Павловна. Дмитрий тоже включился, когда увидел, что я складываю в большие сумки не одни свои вещи, а ещё и одежду детей.
— Куда ты детей тащишь?! — взвизгнула свекровь и своим тяжёлым телом почти перекрыла проход. — София и Егор останутся здесь! Это квартира их отца! Ты что, ненормальная, на улицу их ночью выводишь? Дима, ты чего застыл? Забери детей!
Дмитрий шагнул ко мне и попытался схватить за руку.
— Лена, ты совсем себя не контролируешь? Завтра ребёнку в школу! Оставь их дома. Куда ты их среди ночи потащишь? Сама иди куда хочешь, а дети останутся с нами.
— Убрал руки! — так резко выкрикнула я, что он от неожиданности отступил назад. Никогда прежде я не говорила с ним таким голосом. — Дети идут со мной. Они не останутся с теми, кто выставляет их мать за дверь. София, бери Егора за руку и иди к лифту. Быстро.
Моя умница София тут же крепко сжала ладошку брата и юркнула в приоткрытую дверь. Валентина Павловна метнулась следом и попыталась ухватить внука за капюшон куртки, но я встала между ними, словно стена, и плечом оттолкнула её назад.
— Только попробуйте ещё раз прикоснуться к детям, — процедила я ей прямо в лицо. — Я отсюда же вызову полицию и службу по делам детей.
От такой наглости свекровь будто задохнулась. Она побагровела и захлебнулась руганью. Нам вслед неслись проклятия, угрозы лишить меня материнских прав и обещания устроить мне такую жизнь, чтобы я пожалела о каждом своём шаге.
Мы выбежали на улицу. Сырой осенний ветер бил в лицо, сумки оттягивали руки, дети жались ко мне, не понимая до конца, что происходит. Ехать нам было только в одно место — на окраину города, к моим родителям. Они жили в частном секторе, в небольшом, зато очень тёплом и уютном доме.
Такси добиралось почти сорок минут. Всю дорогу я держала холодные пальцы сына в своей ладони и тихо успокаивала дочь, хотя сама едва не срывалась на слёзы. Когда мы вошли во двор родителей и я толкнула калитку, ноги у меня окончательно стали ватными.
Мама всплеснула руками, едва открыв дверь. Отец, Владимир Сергеевич, как раз что-то ремонтировал на кухне. Он сразу вышел в коридор, нахмурился и молча посмотрел на наши сумки, на моё лицо и на заплаканных внуков.
Я усадила детей за стол. Мама быстро поставила чайник, достала чашки, попыталась накормить Софию и Егора чем-то тёплым. А я, сбиваясь, глотая слёзы и перескакивая с одного на другое, рассказала родителям всё: как Валентина Павловна добилась, чтобы квартира была оформлена на Дмитрия, как я обнаружила договор дарения, как мои вещи летели на пол и как мой муж всё это время стоял рядом и молча наблюдал за этим предательством.