Когда я наконец замолчала, в комнате повисла тяжёлая тишина.
Отец всё это время не перебивал ни единым словом. Только лицо у него становилось всё каменнее, а жилка у виска заметно вздулась. Владимир Сергеевич был человеком старой школы: всю жизнь отработал на производстве, не терпел пустой болтовни и особенно не выносил, когда сильный давит слабого. И ведь это он когда-то собственными руками ровнял стены в той квартире, таскал мешки со смесью, помогал с ремонтом и отдавал нам то, что копил годами.
— Значит, так, — произнёс он наконец и тяжело опустил ладонь на стол. — Спускать это на тормозах мы не будем. Никаких «утро вечера мудренее» и «давай подождём». Они решили, что за твоей спиной никого нет? Что тебя можно просто растоптать? Сейчас поедем и поговорим. Без криков за дверью, а прямо в лицо.
Мама испуганно посмотрела на него.
— Владимир, может, не надо среди ночи? Дети и так натерпелись…
— Надо, Анна, — резко ответил отец. — Именно сейчас и надо. Пока они там, наверное, радуются, что всё получилось. Лена, одевайся. Детей оставим здесь.
Чтобы София и Егор не слышали взрослых разборок и хоть немного отдохнули, мы сразу позвонили моей младшей сестре Дарье. Она жила совсем рядом с родителями, буквально в десяти минутах пешком, вместе с мужем и дочкой. Дарья примчалась почти сразу, даже куртку толком не застегнула. Обняла меня крепко, забрала детей к себе и тихо сказала мне на ухо:
— Не дрожи. Папа с ними разберётся. Иди и возвращай своё.
Мы втроём — я, отец и мама — сели в его старенькую «Шкоду» и поехали обратно через ночной город. Я всю дорогу молчала, сжимая пальцы так сильно, что ногти впивались в ладони. В голове крутились обрывки фраз Валентины Павловны, растерянное лицо Дмитрия, плач детей и звук вещей, падающих на пол.
Когда мы поднялись на наш этаж, отец без колебаний нажал на звонок. За дверью сначала было тихо. Потом послышался раздражённый голос Валентины Павловны:
— Кто там ещё припёрся?
— Открывай, Валентина! Разговор будет! — громко, низким голосом сказал отец.
Дверь открыл Дмитрий. Лицо у него стало серым. Увидев тестя, он мгновенно стушевался и попытался отступить назад, но отец упёрся ладонью в дверь и спокойно, без суеты, вошёл в прихожую. Мы с мамой прошли следом.
Из гостиной тут же вылетела свекровь, раскрасневшаяся, злая, с перекошенным от ярости лицом.
— Вы что себе позволяете?! — завизжала она. — Это частная собственность! Я сейчас полицию вызову! Ночь на дворе!
— Вызывай, — Владимир Сергеевич сделал шаг к ней, и она невольно осеклась. — Обязательно вызывай, Валентина Павловна. Заодно расскажем полиции, как здесь чужие вещи присваивают и женщину с двумя детьми из дома выставляют.
— Чужие? — она будто захлебнулась возмущением, но тут же снова набрала наглости. — Какая ещё чужая собственность? Квартира куплена на деньги моего сына! Я дачу продала, я им жильё дала! А ваша дочь явилась на всё готовенькое!
— Не надо мне сказки рассказывать, — голос отца стал жёстким. — Ты забыла, кто полгода отсюда почти не вылезал, пока ремонт шёл? Забыла, сколько мы с Анной переводили и отдавали наличными? Лена три года пахала на нескольких работах, каждую гривну, каждую выплату в эту квартиру вложила. А вы с сыном решили по-тихому дарственную провернуть и женщиной с двумя детьми командовать?
— Пап, ну зачем так орать… соседи же услышат, — жалко пробормотал Дмитрий, прижимаясь к стене.
Отец резко повернулся к нему.
— А ты вообще молчи, тряпка, — сказал он с таким презрением, что Дмитрий будто стал меньше ростом. — Я тебе дочь доверил. Думал, мужчина в дом пришёл. А ты спрятался за мамину спину и собственных детей на улицу выставил? Ты хоть одну гривну из тех денег, которые Ленина семья в этот дом вкладывала, вернуть способен?
После этого всё сорвалось окончательно. Валентина Павловна начала кричать, что никаких денег от нас никогда не видела, что я «накрутила родителей», что все документы оформлены у нотариуса, а значит квартира принадлежит Дмитрию, и они имеют право делать с ней всё, что захотят.
Я стояла и вдруг почувствовала, как страх внутри меня отступает. На его место пришло что-то ледяное и твёрдое.
— Ничего вы переоформить не успеете, — сказала я, глядя прямо на Дмитрия. — Завтра утром мой юрист подаст иск о разделе имущества и заявление о запрете любых сделок с этой квартирой. И твоя дарственная, Дмитрий, перестанет быть вашим козырем.
Свекровь взвизгнула так, что у меня заложило уши.
— Ах ты неблагодарная! — она буквально захлёбывалась злостью. — Мы тебя по судам затаскаем! Без копейки останешься, поняла? Без копейки!
— Посмотрим ещё, кто кого затаскает, — холодно произнёс отец. — Всё, Лена. Уходим. С этими людьми разговаривать больше не о чем. Дальше — только по закону и через суд.
Мы развернулись и вышли. Дверь за нами захлопнулась громко, почти оглушительно. Уже на лестничной площадке до нас ещё долетали истеричные выкрики Валентины Павловны и невнятные оправдания Дмитрия, который пытался её успокоить. Но во мне в тот момент что-то окончательно оборвалось. Назад пути уже не было. Началась открытая война.
После той ночной поездки и скандала в квартире людей, которых я ещё недавно называла роднёй, я так и не смогла заснуть. До самого рассвета лежала на диване в родительской квартире и смотрела в потолок.
Внутри будто всё выжгли дотла. Не осталось ни прежней надежды, ни растерянности, ни желания оправдывать Дмитрия. Зато появилась другая сила — холодная, злая решимость. Я ясно понимала: отступать мне некуда. За моей спиной дети, годы труда и всё, что я вложила в нашу жизнь.
Утром отец не стал ждать, пока я соберусь с мыслями. Едва часы показали девять утра, он уже держал в руках телефон.