Автобус притормозил у безлюдной остановки, выпустил её на обочину и, взревев мотором, покатил дальше, поднимая за собой серую пыль. Полина осталась одна — с чемоданом в руке, посреди чужой улицы, и некоторое время только смотрела по сторонам, не понимая, куда идти.
Село оказалось небольшим: от площади расходились всего несколько улиц. Дома — в основном деревянные, с резными наличниками; где-то уже стояли пластиковые окна и белели спутниковые тарелки, а где-то ставни были забиты досками. За огородами надрывалась собака. Со стороны реки тянуло промозглой сыростью.
И вдруг Полину будто кольнуло под рёбра. На одно короткое мгновение возникло ясное, пугающее чувство: она уже видела это место. Уже стояла здесь. Уже знала этот воздух.
Она тут же отогнала мысль. Ерунда. Откуда бы? Детство прошло в детском доме, почти за четыреста километров отсюда. Дальше районного центра, где она училась, Полина толком и не выбиралась. А теперь получила направление — работать фельдшером в глухом селе.
Полина Юрьевна Сомова. Двадцать три года. Сирота.
— Эй, вы Полина будете? — из-за угла показался мужчина в старой телогрейке, на ходу вытирая ладони тряпкой. — Я Григорий. Маршрутку тут гоняю. Сказали, вас встретить надо. Давайте чемодан, не тащите сами.
Он легко подхватил её багаж, и они двинулись по улице. Григорий оказался разговорчивым — слова из него сыпались без остановки:
— ФАП у нас уже с полгода как закрыт стоит. Старухи совсем измучились: давление померить некому, укол поставить некому. А до районного центра сорок километров, да ещё дорога после дождя — одно месиво. Так что вы нам очень кстати. Жить будете у Любови Павловны. У неё половина дома пустая: муж пять лет назад умер, сына нет, дочь отдельно. Баба она неплохая, справедливая, только характер у неё — камень.
— Дочь? — почему-то уточнила Полина.
— София? Ну да. Здесь же живёт. Замужем, двое ребятишек. В сельской администрации работает. Человек уважаемый. А что такое?
— Ничего, — быстро сказала Полина. — Просто спросила.
Дом, к которому они подошли, был крепкий, старый, но ухоженный, пятистенок с палисадником у крыльца. На ступенях уже ждала женщина — высокая, сухощавая, с седыми волосами, туго собранными в пучок. Взгляд у неё был острый, внимательный, будто она сразу замечала то, что другие пропускали.
— Здравствуйте, — сказала она. — Я Любовь Павловна. Заходите.
Полина поднялась на крыльцо, поздоровалась. И в тот же миг хозяйка странно застыла. Всего на секунду. Прищурилась, пристально всмотрелась в её лицо, словно пыталась вспомнить что-то давно забытое.
— Что-то случилось? — осторожно спросила Полина.
— Нет, — Любовь Павловна моргнула и отвела взгляд. — Показалось. Проходите в дом.
Первые дни пролетели быстро. С утра Полина уходила в ФАП — небольшое деревянное здание с печкой, рукомойником и застеклённым шкафом, где стояли лекарства. Приходили в основном пожилые: кто с давлением, кто с кашлем, кто просто поговорить и убедиться, что теперь в селе снова есть медик. Полина слушала лёгкие, мерила давление, выписывала таблетки, делала перевязки. Вечером возвращалась к Любови Павловне, молча ужинала и почти сразу валилась спать от усталости.
Но странное ощущение никуда не исчезало.
Иногда Полина ловила на себе взгляд хозяйки — долгий, тяжёлый, изучающий. Любовь Павловна смотрела так, будто сравнивала её с кем-то. А стоило Полине поднять глаза, женщина сразу занималась чашкой, занавеской или печной заслонкой.
Однажды вечером они сидели на кухне. Пили горячий чай с брусничным вареньем. За окнами гудел ветер, стучал по стеклу сухими ветками. Любовь Павловна долго молчала, потом вдруг спросила:
— Полина, а родители у тебя есть?
Полина несколько секунд смотрела в чашку.
— Нет. Я из детского дома. От меня отказались. Мать оставила в роддоме, когда мне и недели не было.
— А имя матери известно? — голос Любови Павловны стал глуше.
— София Игоревна Сомова. Восемнадцать лет. Город. Первая больница. Больше в документах ничего не было. — Полина произнесла это ровно, почти без чувства. За двадцать три года она научилась говорить об этом сухо. — Я её не разыскивала. Если человек однажды отказался, зачем потом навязываться?
Любовь Павловна сидела неподвижно. Лицо её будто окаменело. Ложка, зажатая в пальцах, мелко задрожала и тихо звякнула о край блюдца.
— Вам плохо? — Полина сразу насторожилась.
— Ничего, — выдавила хозяйка. — Сердце прихватило. Сейчас отпустит.
Она поднялась из-за стола и вышла из кухни.
Полина осталась одна. Чай остывал, ветер всё так же шаркал по окну, а внутри у неё нарастало беспокойство. Что-то было не так. Очень не так. Только она ещё не понимала, что именно.
На следующий день в ФАП зашла женщина.
Полина подняла глаза — и почему-то сразу поняла: она её знает. Хотя видела впервые. Среднего роста, светло-русые волосы, серые глаза с лёгким прищуром. В чертах лица мелькнуло что-то смутно знакомое, почти родное и оттого пугающее.
— Я Кузьмина София Игоревна, — представилась женщина. — Из администрации. Решила зайти, познакомиться. Узнать, как вы устроились, всего ли хватает.
Говорила она спокойно, официально, как привыкший к деловым разговорам человек. Но смотрела на Полину слишком пристально. Не мимоходом, не из вежливости — будто старалась разглядеть под кожей скрытый ответ.
— Спасибо, всё в порядке, — ответила Полина. — Любовь Павловна приняла меня очень тепло. Почти как родную.
При этих словах лицо женщины едва заметно дрогнуло.
— Да? — сказала она после паузы. — Мама у меня такая. Добрая.
Полина почувствовала, как по спине медленно прошёл холод.
Мама.
Любовь Павловна — её мать. Значит, перед Полиной стоит та самая дочь. София. София Игоревна.
Точно так же звали женщину, которая когда-то оставила её в роддоме.
Совпадение? Слишком точное, чтобы просто отмахнуться.
— Скажите, — Полина сама удивилась своему голосу, — а какая у вас была девичья фамилия?
Женщина мгновенно побледнела. Краска ушла с лица так резко, будто из неё разом вытянули всю кровь.
— Зачем вам это?
— Просто интересно, — тихо ответила Полина.
— Сомова.