Теперь в голосе Софии прозвучала сталь.
— Да, Сомова. И что?
Полина не ответила сразу. Внутри словно ударил колокол, и этот гул никак не стихал. София Сомова. София Игоревна Сомова.
— Вы моя мать, — произнесла она.
Это не прозвучало вопросом. Она не уточняла, не просила подтвердить. Просто сказала вслух то, что уже стало очевидным.
София резко отпрянула, будто её толкнули.
— Что вы такое несёте?
— Вы родили меня двадцать три года назад в городе, — Полина говорила ровно, хотя пальцы похолодели. — Оставили в роддоме. А потом вернулись сюда и начали другую жизнь. Без меня.
София приоткрыла рот, но ни слова не выдавила. Потом закрыла его и вцепилась рукой в спинку ближайшего стула.
— Ты… ты не можешь этого знать. Откуда?
— Есть откуда.
Полина достала из сумки старую папку с потёртыми углами. Бумаги внутри давно пожелтели, сгибы истончились. Она раскрыла её и положила перед Софией выписку из роддома. Там чёрным по белому значилось: «Мать: Сомова София Игоревна, 18 лет. Отказ от ребёнка. Девочка направлена в Дом малютки».
София смотрела на лист так, будто перед ней лежал приговор. Глаза бегали по строкам, губы мелко дрожали.
— Я… сейчас не могу, — выдохнула она.
И вдруг поднялась, резко развернулась и почти бегом вышла из комнаты.
Полина осталась сидеть одна. Потом медленно опустилась на стул, потому что ноги перестали держать. Руки тряслись так сильно, что она спрятала их под стол.
Вечером к ней пришла Любовь Павловна.
Она вошла без стука, не стала просить воды или чая. Просто села напротив. Лицо у неё было пепельное, глаза опухшие и красные.
— София мне всё сказала, — хрипло произнесла она. Голос звучал глухо, будто надломился где-то внутри. — Я не знала, Полина. Богом клянусь, не знала. Тогда она сказала, что ребёнка не стало. Что случился выкидыш. Я плакала, молилась за неё… А она…
Любовь Павловна замолчала. Несколько секунд только тяжело дышала, потом продолжила уже тише:
— Ей было семнадцать, когда она поняла, что беременна. Уехала в город — вроде как учиться. Через год вернулась. Сказала, что не вышло, что отчислили. И больше ни слова. Я и представить не могла, что в той больнице… что ты… — голос у неё сорвался. — Ты моя внучка. Родная внучка. А я двадцать три года жила рядом с этой правдой и ничего не знала.
Полина смотрела на неё — на сухую, резкую, пожилую женщину, которая теперь плакала, не пытаясь скрыться. И что-то в груди, долго сжатое в тугой узел, вдруг начало понемногу отпускать.
— Любовь Павловна…
— Бабушка, — перебила она и вытерла щёку ладонью. — Для тебя я бабушка.
В ту ночь Полина так и не сомкнула глаз.
Мысли носились по кругу, не давая передышки. Вот она — её мать. Не образ из документов, не безликое имя в выписке. Живая женщина. Совсем рядом. У неё есть муж. Есть двое детей — брат и сестра, которых Полина никогда не видела. Дом, работа, уважение в посёлке.
А сама Полина — старая, спрятанная тайна. Ошибка, которую София вычеркнула из своей биографии, будто провела ластиком по строчке: была — и нет.
И что теперь делать? Пойти к ней домой? Встать перед её мужем и детьми? Сказать: «Здравствуйте, я ваша дочь, которую когда-то оставили в роддоме»?
Ради чего?
В детском доме Полина сотни раз прокручивала в голове их встречу. Мать найдёт её, упадёт перед ней на колени, будет рыдать, просить прощения, обнимать так крепко, как никто никогда не обнимал. Потом они вместе уйдут домой.
Детские мечты.
А правда оказалась другой: женщина, которая не смогла даже остаться и признать случившееся. Испугалась и убежала.
Утром раздался стук в дверь. На пороге стояла София.
Она вошла, не дожидаясь приглашения, опустилась на тот же стул, где вчера сидела её мать, и уставилась в пол.
— Вчера я не смогла, — сказала она. — Прости.
Полина молчала.
— Мне было восемнадцать. Я была глупая, перепуганная. Родители бы меня не поняли. Отец… он был очень жёсткий. Он мог выгнать меня из дома. Или сделать что-то хуже. Я испугалась. Решила: рожу, подпишу отказ, вернусь — и всё забудется. Будто ничего не случилось. — Она говорила быстро, сбиваясь, будто боялась, что её остановят. — Только это не закончилось. Никогда. Понимаешь?
— Понимаю, — тихо сказала Полина. — Но легче мне от этого не становится.
— Знаю. Я не смею просить у тебя прощения. У меня нет такого права. Но ты должна знать: я помнила. Все эти двадцать три года. Каждый твой день рождения думала, сколько тебе исполнилось, какая ты, жива ли вообще…
— Можно было узнать, — Полина подняла на неё глаза. — Можно было найти.
— Не могла, — София наконец посмотрела прямо. — Потому что тогда пришлось бы признаться. Мужу. Детям. Всем. А я трусиха, Полина. Всю жизнь была трусихой. И сейчас такая же.
Между ними повисла тишина. За окном ветер шевелил жёлтую листву и гнал её вдоль забора.
— У меня есть брат и сестра? — спросила Полина.
— Да. Кириллу шестнадцать. Марине четырнадцать.
— Они знают обо мне?
София отрицательно качнула головой.
— Я расскажу. Обещаю. Только дай мне немного времени. Пожалуйста.
Полина долго вглядывалась в её лицо — всё ещё красивое, но измученное, осунувшееся. Смотрела на руки, сцепленные так крепко, что побелели костяшки пальцев. На женщину, которая когда-то подарила ей жизнь и почти сразу от неё отказалась.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Время.
Минуло несколько дней. Потом прошла неделя, за ней — другая.
София стала заходить почти ежедневно: то в ФАП по какому-нибудь служебному поводу, то вечером к Любови Павловне, будто случайно задерживаясь там дольше обычного. Разговоры между ними были осторожными, неловкими, словно каждая боялась одним неверным словом разрушить хрупкое перемирие.
София понемногу рассказывала о себе. О том, как вышла замуж за Дениса — спокойного, надёжного мужчину, прораба в местном ДРСУ. О Кирилле, который учится в десятом классе и мечтает поступить в полицию.