Ирина стояла возле только что засыпанной могилы и никак не могла понять, как ей теперь жить дальше.
Андрея хоронили в среду. Утро выдалось хмурым, пронизывающим: ветер гнал по кладбищу мелкую ледяную крупу, небо висело низко и тяжело. Людей собралось много — в селе Андрея уважали и по-настоящему любили. Бригадир произнёс короткую, сбивчивую речь, женщины всхлипывали в платки, мужчины молча теребили в руках шапки. А Ирина не плакала. Она стояла ровно, словно окаменев, одной рукой придерживая за плечо старшего сына, Ивана, и не отводила глаз от гроба. Внутри было пусто. Только одна мысль стучала в голове без конца: «Четверо детей. У меня четверо. И больше никого рядом».
Когда первые тяжёлые комья земли глухо ударили по крышке, младшая, Дарья, вдруг разрыдалась. Ей было всего три года, она не понимала, почему папа лежит там, почему все молчат и зачем они так долго стоят на холоде. Ирина подняла девочку на руки, крепко прижала к груди — и тогда слёзы всё же пошли. Без рыданий, без звука, просто потекли по лицу.
Неподалёку стоял Владимир. Официально его звали Владимир Павлович, но в селе почти никто так не говорил — для всех он был просто Владимир. Самый близкий друг Андрея. Они росли вместе: за одной партой сидели, потом вместе служили, а после вернулись домой и работали бок о бок, не раз сменяя друг друга за рулём трактора. Владимир был крёстным Ивана. И именно он первым узнал о беде, когда Андрей попал в аварию: нетрезвый водитель выскочил на встречную полосу, а Андрей не успел уйти от удара. Владимир же и приехал к Ирине, чтобы сказать страшные слова.
Теперь он стоял у свежей могилы — высокий, крупный, немного нескладный, с покрасневшими от бессонной ночи глазами. На руках у него спал Егор, шестилетний средний сын Ирины. Мальчик уткнулся лицом ему в плечо и, кажется, совсем выбился из сил.
Когда похороны закончились и люди начали понемногу расходиться, Ирина задержалась у могилы одна. Владимир увёл детей домой. А она всё стояла и смотрела то на венки, то на рыхлую тёмную землю, то на фотографию в рамке, где Андрей улыбался — живой, тёплый, родной. И снова думала только об одном: «Как теперь дальше?»
Первый месяц после похорон прошёл для неё будто в тумане. Она поднималась затемно, в пять утра, доила корову, растапливала печь, кормила детей, стирала, варила, мыла полы, убирала двор — всё делалось как-то само, без мыслей и чувств. Словно её завели, и она просто двигалась, пока хватало сил. Дети тоже стали тише. Даже маленькая Дарья капризничала реже, будто и она понимала: маму сейчас лучше не трогать.
По ночам, когда в доме наконец стихали детские голоса, Ирина садилась на кухне и подолгу глядела в одну точку. Иногда слёзы сами катились по щекам. Но чаще она просто сидела неподвижно, сжав руки на коленях, и молчала.
Владимир стал приходить каждый вечер. Сначала — будто бы только проведать, спросить, не нужна ли помощь. Потом уже без особых причин. То дров принесёт, то перекосившуюся калитку подправит, то сходит за покупками. С детьми он управлялся легко и терпеливо: Ивану объяснял задачи по математике, Марине вырезал из дерева смешные свистульки, Егора сажал на плечи и катал по двору. Дарья быстро к нему привязалась и, едва заслышав знакомые шаги, бежала к двери, радостно крича: «Дядя Владимир пришёл!»
Поначалу Ирина будто не видела всего этого. Точнее, заставляла себя не видеть. Но однажды Владимир задержался допоздна — чинил крышу, где провалился старый шифер, — и она вдруг поймала себя на тревоге. Стоит у окна, всматривается в темноту, прислушивается к каждому шороху, а сердце колотится чаще обычного.
«Господи, — испуганно подумала она, — что со мной происходит?»
Ещё через месяц они всё-таки заговорили.
Владимир пришёл вечером, когда дети уже спали. Ирина сидела за шитьём, стараясь занять руки хоть чем-нибудь. Он долго топтался у двери, мялся, будто не решаясь войти, потом всё же сел напротив.
— Ирина, — произнёс он тихо, — мне надо тебе кое-что сказать.
Она подняла на него глаза.
— Я понимаю… может, это неправильно. И времени прошло мало. Даже года нет. Но я больше не могу. Прости меня.
— Чего ты не можешь? — спросила она, чувствуя, как внутри всё напряглось.
— Молчать, — выдохнул Владимир. Он набрал воздуха, словно перед прыжком в холодную воду. — Я люблю тебя, Ирина. Давно люблю. Ещё при Андрее. Тогда молчал, потому что он был моим другом. А теперь… Только не прогоняй меня сразу.
Ирина медленно опустила шитьё на колени и подняла на него долгий, растерянный взгляд.