Порой ей хотелось закрыться в комнате и выплакаться так, чтобы никто не слышал. А иногда внутри поднималась такая обида, что Ирина едва сдерживалась. Владимир же, заметив её состояние, только спокойно усмехался и говорил:
— Пусть языки чешут. У них своя дорога, у нас — своя.
Тяжелее всего всё это далось Ивану. Одиннадцатилетний мальчишка стал смотреть на Владимира исподлобья, настороженно, будто на чужого. С самого рождения он знал его рядом: тот часто бывал в их доме, помогал Андрею, приносил детям гостинцы, мог починить сломанную санку или подсадить на лошадь. Но одно дело — дядя Владимир, отцов товарищ, и совсем другое — мужчина, который теперь жил рядом с матерью как её муж.
Иван замкнулся. За обедом молчал, будто воды в рот набрал. На вопросы отвечал коротко: «да», «нет», «не знаю». Если Владимир пытался заговорить с ним по-доброму, мальчик отворачивался или уходил во двор.
Однажды под вечер Иван не вернулся домой.
Ирина сперва решила, что он задержался у кого-то из соседских ребят. Потом начала волноваться. Обошла ближайшие дворы, позвонила в школу, расспросила знакомых. Никто его не видел.
Владимир выслушал всё молча, натянул куртку, взял фонарь и вышел.
Искал он долго — почти два часа. Нашёл Ивана у реки. Мальчишка сидел на старых мостках, сжав плечи, и неподвижно смотрел в тёмную воду.
Владимир опустился рядом. Некоторое время они оба молчали. Потом он тихо сказал:
— Иван, я понимаю, что ты сердишься. И на меня, и на мать. Может, вообще на весь свет.
Мальчик не повернул головы.
— Андрея я не вычеркнул из памяти, — продолжил Владимир. — И никогда не вычеркну. Я обещал ему, что не оставлю вас одних. И своего слова не нарушу. А то, что я люблю твою маму… это уже совсем другое. Понимаешь?
Иван долго молчал. Наконец спросил глухо:
— А отец бы тебя понял?
Владимир не стал отвечать сразу. Он смотрел на воду, на тонкую корку льда у берега, потом честно произнёс:
— Не знаю. Может, и не понял бы. Но мне очень хотелось бы верить, что понял.
Тогда Иван впервые за весь вечер посмотрел на него. В его глазах смешались злость, боль и какая-то совсем взрослая усталость.
— Ладно, — сказал он после паузы. — Пойдём. Мама, наверное, с ума там сходит.
Они поднялись и пошли обратно. Ночь стояла морозная, дорога была прихвачена льдом, а вокруг метель заметала следы. Шли рядом, плечом к плечу, не говоря ни слова.
А вскоре пришла новая беда.
Дарья заболела. Сначала всё казалось обычной простудой: жар, кашель, слабость. Ирина поила её чаем с малиной, укутывала, ставила компрессы. Но температура не снижалась. На третьи сутки столбик термометра пополз почти к сорока. Девочка металась в горячке, бредила и временами уже не узнавала мать.
Вызвали медиков. Фельдшер, осмотрев ребёнка, помрачнела:
— Похоже на воспаление лёгких. Нужно срочно в районную больницу. Здесь я вам мало чем помогу.
До райцентра было шестьдесят километров. Зимой такая дорога занимала почти два часа. А машина скорой помощи на весь район оставалась одна, и именно в тот вечер её отправили на дальний вызов в другое село.
Владимир без лишних слов начал одеваться.
— Ты куда? — испуганно спросила Ирина.
— В район. За лекарствами. Пока скорая доедет, может быть поздно. Антибиотики нужны сейчас.
— Там всё перемело! Ты не доберёшься!
— Доберусь.
Он вышел во двор, завёл автомобиль. Ирина стояла на крыльце, прижимая руки к груди, и смотрела, как задние огни растворяются в белой метели.
Шесть часов его отсутствия показались ей вечностью. Она сидела возле кровати Дарьи, меняла влажные полотенца, шептала молитвы и боялась даже моргнуть. Дети притихли. Иван стоял в дверях бледный, с напряжённым лицом, и не отходил ни на шаг.
Владимир вернулся около четырёх утра. Уставший, промёрзший, с посеревшим от холода лицом, но живой. В руке он держал пакет с лекарствами.
— Трактор дорогу расчищал, пришлось ждать, — коротко объяснил он.
Ирина кинулась к нему, обняла и разрыдалась.
— Ну тише, — мягко сказал Владимир. — Всё обошлось. Давай теперь Дарью вытаскивать.
Уколы сделали сразу. К утру жар начал спадать. Девочка открыла глаза и слабым голосом попросила воды. Ирина снова заплакала — теперь уже от облегчения.
Только вечером к дому наконец подъехала та самая скорая. Фельдшер вошла, внимательно осмотрела Дарью, послушала дыхание и спросила:
— Кто уколы ставил?
— Муж, — ответила Ирина.
Женщина кивнула:
— Правильно сделал. Если бы не антибиотик, могли бы и не довезти.
После этой ночи село будто притихло.
Нет, разговоры не исчезли совсем. Всегда найдутся те, кому чужая жизнь интереснее своей. Но тон уже стал другим. Когда Владимир проходил по улице, мужчины здоровались с ним иначе — сдержанно, но уважительно. Женщины, что раньше громче всех судачили у заборов, теперь при встрече опускали глаза.
Первой открыто вступиться за Ирину решилась старая Надежда Дмитриевна, которую в селе знали и уважали как давнюю старожилку.