Алексей приехал в село на внедорожнике. Автомобиль он оставил ещё за околицей, возле накренившегося столба с проржавевшей табличкой, а дальше пошёл пешком.
Доживал последние дни сентябрь. В воздухе стоял запах сырой травы, влажной земли и дыма от сожжённой на огородах ботвы. Село встретило его такой тишиной, к которой человек, привыкший к городскому шуму, уже не сразу может приспособиться. Многие хаты стояли с заколоченными окнами, во дворах разросся бурьян, а огороды давно будто перестали ждать хозяйских рук.
Алексея не было здесь двадцать пять лет.
Он шёл по разбитой дороге и невольно думал о том, что осталось там, в городе. Там была его жена Ирина, с которой они прожили долгие годы. Там остался сын Кирилл, уже почти взрослый, и дочь Дарья, студентка педагогического. Там была вся его устоявшаяся жизнь: просторная трёхкомнатная квартира, дача, машина, хорошая должность, привычный порядок. И всё это он сам поставил под угрозу, когда сорвался сюда, никому не объяснив настоящей причины.
Ирине он сказал только:
— Нужно съездить по одному делу. Дальние родственники объявились.
Она удивилась, но расспрашивать не стала. За годы брака Ирина привыкла к тому, что муж иногда внезапно умолкал на середине фразы и подолгу смотрел в окно так, будто за стеклом видел не двор и не соседние дома, а что-то совсем другое. Она не знала, что в такие минуты перед ним вставал речной берег, девочка в светлом платье и тёмная вода.
С родного села Алексей уехал в тот самый день, когда сбежал. Тогда ему было шестнадцать. Теперь исполнился сорок один. Четверть века он строил жизнь заново, старательно делал вид, что прошлое осталось далеко позади, но так и не сумел затянуть дыру в том месте, где когда-то билось сердце.
Он женился на Ирине потому, что она была мягкой, доброй и терпеливой. Ему казалось: рядом с такой женщиной он сможет стать обычным человеком, перестанет просыпаться по ночам от собственного крика, научится жить без постоянного чувства вины. Потом появились дети. Алексей старался быть хорошим отцом: водил Кирилла на футбол, помогал Дарье с уроками, возил семью к морю, заботился, зарабатывал, не жаловался.
Но иногда по ночам ему снилась Анна.
Снилась не часто, зато всегда одинаково. Она бежала к воде, оглядывалась через плечо, смеялась своим звонким детским смехом, а потом на поверхности расходились круги, и раздавался крик.
Его собственный, страшный, сорванный крик.
После таких снов Алексей вскакивал мокрый от холодного пота, тихо шёл на кухню, наливал воду и подолгу стоял у окна. Иногда к нему подходила Ирина и сонным голосом спрашивала:
— Что случилось?
Он отвечал:
— Ничего. Просто не спится.
Она, конечно, не верила, но не давила. Так они и жили: рядом, вместе, но с тайной, которую он не мог произнести вслух.
И вот теперь Алексей вернулся. Вернулся потому, что больше не выдерживал этого груза. Потому что почувствовал: ещё немного — и внутри что-то окончательно сломается. А последним толчком стал звонок тёти Татьяны, старой соседки из села. Каким-то образом она раздобыла его номер через общих знакомых и сказала:
— Алексей, твой дом совсем зарос. Приезжай, реши уже, что с ним делать.
И он вдруг понял: ехать нужно. Только не из-за дома. Ради себя.
Село встретило его мелким дождём. В воздухе висела почти невесомая морось, похожая на серую пыль. Алексей поднял воротник куртки и прибавил шагу. Он прошёл мимо бывшего клуба, где когда-то по вечерам крутили кино, миновал старый колодец с перекошенным воротом. Навстречу попалась женщина в потёртой телогрейке. Он её не узнал. Она его — тоже. Лишь проводила долгим, настороженным взглядом.
«Чужой», — читалось в её глазах.
И Алексей мысленно согласился. Да, чужой. Для этой земли он давно стал посторонним.
Дорога раскисла, вся была в выбоинах, наполненных мутной водой. По краям тянулась высокая пожухлая крапива, перемешанная с горькой полынью. У одних хат ещё держались старые плетни, у других — накренившиеся заборы, сквозь которые упрямо пробивался шиповник. Пахло сыростью, дымом и почему-то свежим хлебом, будто где-то неподалёку всё ещё топили печь.
Алексей узнавал эти места и одновременно не узнавал. Вот у этого огромного дуба они с мальчишками когда-то играли в «казаки-разбойники». Там, возле поворота, стояла колонка, у которой мать набирала воду и подолгу разговаривала с соседками. А вот тропинка, что вела к их дому. Она почти исчезла под травой, но её след всё равно угадывался.
Дойдя до поворота к реке, Алексей остановился.
Ноги словно приросли к земле. Река была там, за зарослями ивняка, за старым мостиком. Он её ещё не видел, но уже чувствовал: оттуда тянуло холодом. Тем самым, въевшимся в память холодом, который невозможно забыть даже за целую жизнь.
Минуту он стоял неподвижно, борясь с почти непреодолимым желанием развернуться, вернуться к машине и уехать прочь. Уехать, как тогда. Снова сбежать. Но на этот раз Алексей сжал кулаки и свернул на узкую тропу.
Она вела вниз, к воде. Ивы разрослись так сильно, что их ветви переплелись над головой, будто старые костлявые пальцы. Мостик через речушку всё ещё держался, но доски потемнели и местами прогнили, перила облезли, а гвозди торчали ржавыми шляпками. Алексей ступил осторожно. Под его ногой дерево жалобно скрипнуло.
Внизу, между щелями, темнела вода. На вид неглубокая, но быстрая, с коварными завихрениями и ямами. В детстве они с деревенскими ребятами знали здесь каждый камень, каждую отмель, каждый опасный провал.
А Анна так и не научилась плавать.
Алексей сошёл к берегу. На песчаном откосе всё было почти таким же, как в тот день. Только песок стал темнее от времени и дождей, а камыши поднялись гуще и выше. Он присел на корточки, протянул руку и коснулся воды. Холодная. Как всегда в сентябре. От этого холода по спине пробежала дрожь.
И перед глазами снова поднялась та картина, которую он пытался отогнать от себя двадцать пять лет.
Это случилось жарким июльским днём. Алексею было шестнадцать, Анне — девять. Родители уехали в райцентр на рынок, оставив его за старшего. Перед уходом строго наказали:
— Из дома никуда. За сестрой смотри.
Он пообещал. Честно пообещал. Но потом пришёл Денис Соловьёв, друг с самого раннего детства, и предложил сбегать на речку. Алексей не выдержал соблазна. Анна увязалась за ними — маленькая, в белом сарафане, с косичками, перевязанными красными лентами. Она бежала следом и звонко кричала:
— Алексей, я с вами!
Он только махнул рукой:
— Ладно, иди. Только не отставай.
Тогда он ещё не знал, что именно этот день навсегда станет чёрной чертой, разделившей его жизнь на «до» и «после».
На реке было шумно. Человек десять деревенских ребят уже собрались у воды: кто-то купался, кто-то валялся на траве, кто-то спорил и смеялся на берегу. Денис сразу полез в воду и стал нырять с мостика. Алексей устроился на траве, снял рубашку. Анна крутилась рядом и просила:
— Научи меня плавать!
Он отмахнулся:
— Потом, Ань. Не сейчас.
В тот день всё его внимание было приковано к Ольке, девчонке из соседнего села, которая пришла с подругами. Олька ему нравилась, и он очень хотел подойти к ней, заговорить, показать себя взрослым и смелым. Анна мешалась под ногами. Алексей раздражённо сказал ей:
— Иди поиграй на берегу. Только в воду не лезь, поняла?
Она кивнула, обиженно поджала губы и побрела в сторону камышей.
Алексей подошёл к Ольке. Разговор был самый пустяковый: о школе, о кино, о летних планах. Он старался держаться уверенно, шутил, говорил чуть громче обычного. Олька смеялась. Это его окрыляло. Постепенно они отошли в сторону, ближе к ивам, туда, где лежала тень.
О сестре Алексей забыл совсем.
Он не услышал, как Денис что-то крикнул с мостика. Не обратил внимания, как вдруг зашумели ребята у воды. Не увидел и того, как Анна, уставшая бесцельно бродить по берегу, сняла сандалии и осторожно вошла в речку.
Плавать она не умела. У самого берега вода была мелкой, едва доставала до щиколоток, но дальше дно резко уходило вниз, в яму. Скорее всего, Анна просто хотела постоять в прохладной воде, поболтать ногами, поплескаться. Но она оступилась. Быстрое течение подхватило её и потянуло от берега.
Закричать она даже не успела. Только вскинула руки.
Первым это заметил Денис. Его голос прорезал общий шум:
— Анна тонет!
Алексей резко обернулся и увидел в нескольких метрах от берега мелькнувшее белое пятно её сарафана.