На миг над водой мелькнул тёмный кончик заплетённой косы — и всё исчезло, будто река сомкнулась над ней навсегда.
Алексей кинулся вперёд, прямо в воду, не разбирая ни глубины, ни течения. Но было уже слишком поздно. Поток так рванул его самого, что он едва удержался, захлёбываясь и цепляясь ногами за скользкое дно. Денис нырял снова и снова, вслепую шарил руками в мутной воде, уходил под поверхность, выныривал, хватал воздух и опять бросался вниз.
Анну нашли только минут через сорок. Когда её вынесли на берег, она уже не дышала.
Алексей стоял рядом — весь мокрый, дрожащий, словно не живой. Он видел, как прибежала мать и с криком вцепилась себе в волосы. Видел отца, бледного до синевы, который держал Анну на руках и не мог произнести ни слова. Слышал, как женщины вокруг причитали, крестились, плакали. Всё происходило будто не с ним, будто он смотрел на чужую страшную сцену через мутное стекло.
Потом память оборвалась. Он не помнил, как оказался дома. Не помнил, как наступила ночь. Помнил только сарай, тёмный угол, свои колени, которые он обхватил руками, и пустоту внутри. Он хотел заплакать, закричать, попросить прощения, но из горла не выходило ни звука.
Его никто не бранил. Никто не допрашивал. Никто даже не сказал ему, что он виноват. И от этого становилось ещё страшнее. Лишь мать, когда он решился приблизиться к ней, отстранила его рукой и тихо произнесла:
— Уйди. Не надо.
Эти два слова оказались тяжелее любого крика.
Хоронили Анну через два дня. Алексей стоял возле гроба и смотрел на её неподвижное лицо — белое, чужое, с посиневшими губами. Он не мог поверить, что перед ним та самая сестра, которая ещё совсем недавно смеялась, тянула его за рукав и просила посмотреть, как она умеет. После кладбища в доме собрались соседи. Сидели за столом, говорили вполголоса, поминали.
Алексей забился в угол и не притронулся к еде. Он чувствовал на себе чужие взгляды. В них не было открытой злости, но каждый такой взгляд давил, как камень, положенный на грудь. Никто не подошёл, не обнял, не сказал, что всё пройдёт. Да он и сам понимал: такое не проходит.
Той же ночью он сложил в рюкзак несколько вещей, вытащил из комода немного денег и, стараясь не скрипнуть половицами, вышел через огород. До трассы добрался пешком. На рассвете остановил попутную машину. За рулём старого грузовика сидел пожилой мужчина. Он окинул мальчишку внимательным взглядом и спросил:
— Куда собрался в такую рань?
Алексей ответил первое, что пришло на ум:
— В город. К тётке.
Водитель только кивнул и больше ни о чём не расспрашивал. Всю дорогу Алексей сидел молча, уставившись в боковое стекло. Ему казалось, что позади, по пустой дороге, за ними движется сама смерть — не отстаёт, дышит в затылок и ждёт, когда он обернётся.
В городе он отыскал дальнюю родственницу — мамину двоюродную сестру. Та пустила его к себе, но смотрела строго, с тихим укором.
— Родители тебя ищут, — сказала она.
Алексей промолчал.
Позже он поступил в профессиональное училище, поселился в общежитии. Домой не звонил. Писем, которые родители передавали через тётку, он даже не распечатывал. Рвал конверты и выбрасывал. Один за другим. Не потому, что не хотел знать, что там написано. Просто не мог. Каждая строчка, каждое слово возвращали его к тому берегу и к тому мгновению, когда он отвернулся.
Он понимал: отец с матерью, возможно, простили бы его. Но сам себя он простить был не способен.
Годы шли. Алексей повзрослел, выучился, начал работать. Потом встретил Ирину — медсестру из поликлиники. Она была спокойной, мягкой, надёжной, из тех людей, рядом с которыми не нужно притворяться сильным каждую минуту. Они поженились. Сначала родился Кирилл, потом Дарья.
О своём детстве Алексей рассказывал жене мало и всегда одними и теми же сухими словами: вырос в селе, родители давно умерли, младшая сестра утонула в реке, когда он был подростком. Ирина чувствовала, что за этой короткой фразой скрывается боль, к которой лучше не прикасаться без спроса. Она не допытывалась.
А Алексей всё глубже закапывал в себе то, о чём не мог говорить. Только иногда прошлое всё равно прорывалось наружу. Особенно когда он смотрел на Дарью. С возрастом она становилась удивительно похожа на Анну: такие же светлые волосы, такой же звонкий смех, та же привычка теребить кончик носа, когда задумывалась. В такие минуты Алексей резко поднимался и уходил в другую комнату, чтобы никто не увидел, как меняется его лицо.
От той самой тётки он узнал, что сначала умер отец, потом мать. Но не приехал ни на одни похороны. Не смог. Каждый раз, когда он пытался представить дорогу назад, перед глазами вставала река, мокрый песок, белое платье в воде — и его начинало трясти. Он называл это трусостью. Слабостью. Предательством. Но заставить себя вернуться всё равно не мог.
Ирина так и не знала, что у её мужа была родина, которую он предал дважды. Первый раз — когда оставил сестру одну у воды. Второй — когда бросил родителей наедине с их горем.
И теперь он всё-таки стоял здесь, на том самом берегу.
Дождь становился сильнее. Капли дробно били по листьям, по тёмной воде, по его куртке. Алексей не замечал ни сырости, ни холода. Он смотрел на реку, но видел не осеннюю мутную гладь, а яркий июльский день, прозрачную воду, солнечные блики. Видел Анну — она стоит по колено в воде, улыбается, машет ему рукой и кричит:
— Алексей, смотри, я не боюсь!
А он не успел.
Наконец Алексей отвернулся от реки и пошёл обратно, в сторону села. Ноги сами вели его туда, где прошло его детство. По дороге он замечал, как изменилось всё вокруг. Многие хаты стояли пустые, с заколоченными окнами. Огороды заросли бурьяном. Лишь кое-где из труб поднимался тонкий дымок. Село тихо угасало, и Алексей вдруг с горечью подумал, что он тоже приложил к этому руку своим бегством.
Возле одного двора его окликнули:
— Алексей? Это ты, что ли?
У калитки стояла старуха в тёмном платке и щурилась, прикрывая глаза ладонью. Алексей не сразу, но узнал её. Это была тётя Татьяна, соседка, жившая через два дома от их старой хаты. Она сильно сгорбилась, лицо её стало сухим, иссечённым морщинами, но глаза остались прежними — внимательными и ясными.
— Я, тётя Татьяна, — тихо ответил он. — Здравствуйте.
— Всё-таки приехал, — сказала она. В её голосе смешались и укор, и облегчение. — А я уж думала, не дождусь. Мать твоя до последнего повторяла: «Вернётся Алексей. Обязательно вернётся».
Он опустил взгляд.
— А вы… мама…
— Без тебя похоронили, — сухо сказала тётя Татьяна и поджала губы. Потом вздохнула. — Ладно, чего стоишь под дождём. Заходи. Чаем согреешься. И отдам тебе то, что мать велела передать.
В её доме пахло сушёной мятой, старым деревом и вещами, которые давно лежат на своих местах. На столе под потёртой клеёнкой стоял чайник, рядом — стаканы, блюдце с сахаром. Алексей сел на край стула, снял мокрую куртку и вдруг почувствовал себя мальчишкой, вернувшимся из дальнего пути. Только всё вокруг стало ниже, теснее и темнее.
Тётя Татьяна достала из шкафа жестяную коробку из-под монпансье и поставила перед ним.
— Вот. Мать просила сохранить. Сказала: когда появишься, отдать тебе. А дальше пусть сам решает.
Алексей взял коробку обеими руками. Она почти ничего не весила, но пальцы у него почему-то задрожали.
— Что внутри?
— Не знаю, — ответила старуха. — Я чужого не трогала.
Она налила чай в стакан с подстаканником и, немного помолчав, добавила:
— Ты себя не казни, Алексей. Мать с отцом тебя не проклинали. Они понимали: беда случилась. Несчастье. Судьба такая.
Он не нашёл, что сказать. Слова застряли где-то глубоко. Алексей выпил горячий чай, поблагодарил хозяйку и вышел на крыльцо, крепко прижимая коробку к груди.
Потом направился к своему дому.
Хата ещё держалась крепко. Резные наличники почернели от времени, окна были забиты досками, крыльцо перекосилось и просело. Алексей поднял щеколду на калитке и вошёл во двор. Крапива вымахала почти в человеческий рост. Яблоня, которую когда-то сажал отец, стояла сухая, с мёртвыми ветками. Из сарая тянуло сыростью; наверняка там давно хозяйничали мыши.
Он опустился на старое бревно у стены и осторожно открыл жестяную коробку.
Внутри лежали пожелтевшая фотография, сложенный вчетверо лист бумаги и маленький серебряный крестик на тонкой цепочке.
Фотографию он узнал сразу. Анна, семилетняя, в белом платье и с большим бантом, сидела на табурете и улыбалась прямо в объектив. Снимок сделали на первое сентября, в день, когда она пошла в первый класс. Алексей смотрел на её детское лицо, и в груди поднималась горячая, жгучая волна.
Потом он развернул лист. Письмо было написано материнским почерком — неровным, чуть заваливающимся влево.
«Сынок, Алексей.
Пишу тебе и не знаю, попадут ли когда-нибудь эти слова к тебе в руки. Может, ты так и не прочтёшь их. Но сердце моё за тебя болит.
Ты уехал, а я не виню тебя. Анночку забрала река. Это не твоя вина. Ты был ребёнком. Я любила тебя всегда. И отец твой любил. Не мучай себя.
Если когда-нибудь найдёшь силы — приезжай. Мы ждём тебя. Дом записан на тебя. Ещё передаю тебе Анночкин крестик. Пусть он будет у тебя.
А перед тем как идти на реку, она нарисовала рисунок. Я вставила его в рамку и повесила в доме. Приедешь — увидишь.
Прощай, сынок. Береги себя.
Мама».
Алексей дочитал письмо до конца.