Елена ещё долго не отходила от двери. Потом медленно вернулась на кухню и остановилась у холодильника, упершись в него ладонью. Металл был ледяной, но этот холод не приносил ни малейшего облегчения. Колени подрагивали, пальцы будто налились чужой тяжестью и перестали слушаться.
Она взяла телефон и набрала Дарью. В трубке тянулись гудки. Потом вызов оборвался. Елена тут же нажала повтор.
— Мам, — голос дочери прозвучал слишком ровно, почти стеклянно. — Он только что заявил, что уже всё с тобой решил. Что это ты сама предложила. Я спросила, когда именно. А он сказал, чтобы я не лезла туда, где ничего не понимаю.
— Дарья… — Елена закрыла глаза. — Он только что сидел у меня на кухне. И я выслушала его замечательный план во всех подробностях.
На том конце повисла тишина. Долгая, тяжёлая.
— Я выйду на балкон, — наконец сказала Дарья. — Подожди. Я сейчас.
Вернулась она через несколько минут. Голос стал тише, но твёрже.
— Мам. Я еду к тебе.
Спустя два часа раздался звонок. На пороге стояла Дарья — с опухшими от слёз глазами, с Матвеем на руках и тремя сумками, куда, видно, было сложено всё, что она успела схватить. Плакать она уже перестала: слёзы высохли где-то по дороге.
— Он сказал: или по-моему, или прощай, — Дарья переступила порог, дошла до стены в прихожей, прислонилась к ней спиной и медленно опустилась на пол. — Я ответила: прощай. Мам… он ведь с самого начала на квартиру смотрел, да? А я не хотела тебя слышать. Потому что если ты была права, значит, я всё уже сломала.
— Ты ничего не сломала, — Елена присела перед ней и осторожно забрала Матвея. Мальчик проснулся, недовольно захныкал и потянулся обратно к матери. — Это он ломал. А ты успела выйти оттуда вовремя.
— А второй ребёнок? — шепнула Дарья.
— Второй родится здесь. У нас. Мы всё устроим. Матвею будет где носиться, тебе — где высыпаться, а всем нам — где жить. Места хватит.
Дарья вдруг рассмеялась. Неровно, сквозь усталость и остатки слёз, но по-настоящему. И в этом смехе Елена снова узнала свою дочь — ту самую, звонкую, живую, которую почти потеряла за последние годы.
Разбуженный суматохой Матвей уткнулся бабушке в шею и пробормотал что-то сонное, смешное, совершенно непонятное.
— Слышала? — Елена крепче прижала его к себе. — Вот настоящий глава семьи. Единственный человек в этой квартире, которому разрешено командовать.
Позже, когда Дарья наконец уснула на диване — впервые за полтора года крепко, без тревожных вздрагиваний, с приоткрытым ртом и рукой, свесившейся к полу, — Елена сидела на кухне. Чай в чашке давно остыл. За окном медленно серело.
А Андрей в это время, вероятно, оставался там — в своей восемнадцатиметровой комнате, рядом с доброй соседкой и её кошками, после которых у Матвея всегда краснели щёки. Елена думала об этом уже без страха. Почти с тихим удовлетворением.
Только ближе к четырём утра, вслушиваясь в тёмную квартиру, она вдруг ясно вспомнила его голос: «Только не затягивайте, Елена Сергеевна». И это прозвучало как дурной сон, который отступает, стоит только рассвету коснуться окон.