— Андрей, объясни мне, с какой стати банк просит у меня согласие на перевод твоей сестре ста шестнадцати тысяч гривен?
Андрей Сергеевич замер у плиты, с чайником в руке. Оборачиваться он не стал. Только плечи как-то сразу опустились и ушли вперёд — совсем как у ученика, которого подняли отвечать, а он даже учебник не открывал.
— Каких ещё ста шестнадцати тысяч?
Сказал он это не ей, а куда-то в сторону окна. Голос прозвучал чужим, тонким, почти испуганным.
Ирина Павловна развернула телефон экраном к мужу, хотя понимала: смотреть он всё равно не станет. На дисплее висело уведомление от банка «Речной Дом». Она прочитала его вслух спокойно, ровно, будто диктовала детям условие задачи.
— Перевод со счёта «Семейный». Получатель — Марина Юрьевна К. Сумма — сто шестнадцать тысяч гривен. Для выполнения операции необходимо подтверждение второго владельца счёта. Подтвердить или отклонить.
— Ирин…
— Это тот самый счёт, куда я четыре года складывала премии, — перебила она. — Ты ведь сам когда-то настоял, чтобы оформить его на двоих. Помнишь? Говорил: так надёжнее, мало ли что случится. Вот и случилось это самое «мало ли что». Сегодня в семь сорок утра, пока я поливала рассаду на подоконнике, ты сидел в ванной и шептался по телефону. Я ещё решила, что ты на завод звонишь.
Андрей поставил чайник на конфорку, но огонь так и не зажёг. Руки надо было чем-то занять, и он начал бессмысленно поворачивать ручку плиты туда-сюда. Раздались сухие щелчки.
— Ей срочно понадобилось, — наконец произнёс он. — Налог какой-то. Если до пятнадцатого не внесёт, там штрафы пойдут и что-то ей заблокируют. Она вчера весь вечер рыдала.
— Какой именно налог?
— Ну… по работе.
— По какой работе, Андрей? Она же не работает. Ты сам мне в январе это говорил.
— Она зарегистрировалась. Как это теперь называется… ФОП. Хочет с подругой открыть пункт выдачи заказов.
— Когда зарегистрировалась? Какой вид деятельности? Номер регистрации есть?
— Ирина, я не расспрашивал!
Теперь он всё-таки повернулся. Лицо у него было помятое после сна, с розовой полосой от подушки на щеке. В свои шестьдесят он смотрел на жену почти так же, как в тридцать, когда просил прощения за случайно разбитую банку солёных огурцов. Только тогда это казалось забавным.
— Она же сестра, — сказал он уже тише. — Плакала. Ну что я должен был сделать?
Ирина Павловна ничего не сказала. Она снова посмотрела на экран и нажала «Отклонить». Медленно, подушечкой пальца, чтобы Андрей видел это движение от начала до конца. Телефон коротко звякнул. Появилась строка: «Операция отклонена по инициативе владельца счёта».
Андрей Сергеевич тяжело опустился на табурет. Старый табурет жалобно скрипнул.
— Мама сейчас будет звонить, — сообщил он клеёнке на столе.
— Пусть звонит.
— Ты просто не знаешь, какая она…
— Андрей, я тридцать один год прекрасно знаю, какая она. Вечером поговорим. Мне пора на первый урок. Кстати, газ ты так и не включил.
Она взяла с подоконника пластиковую кассету с рассадой. Перцы в этом году взошли ровно, дружно; во втором ряду уже показалась вторая пара тёмно-зелёных, глянцевых листьев. Ирина Павловна повернула кассету другой стороной к стеклу: растения всегда тянулись к свету, а искривившийся стебель потом уже не исправишь. Пальцы у неё не дрожали. Она пересчитала ростки в первом ряду. Двенадцать. Потом пересчитала снова, потому что цифры всегда действовали на неё успокаивающе.
— Ирин, — сказал муж ей в спину. — Только не злись.
Она на несколько секунд застыла с рассадой в руках.
— Я не злюсь, — ответила она. — Я считаю.
В прихожей Ирина Павловна долго пыталась застегнуть молнию на сапоге. Молния была целая, просто упрямилась, словно тоже решила не подчиняться. На лестнице между четвёртым и третьим этажом она остановилась и прислонилась плечом к холодной стене, выкрашенной в грязновато-зелёный цвет. Сто шестнадцать тысяч из ста двадцати четырёх. Он оставил бы им восемь тысяч. На восемь тысяч гривен в их городе можно было купить разве что два радиатора без обвязки, да и то не самые хорошие.
В пальто ей вдруг стало жарко. Она расстегнула верхнюю пуговицу, постояла, пока шум в ушах стихнет, и пошла ниже, осторожно ставя ногу на каждую ступеньку: лестница в их подъезде была выбитая, щербатая, местами с отколотыми краями.
На третьем этаже, возле двери Галины Алексеевны, валялся свернутый мокрый половик. Значит, опять протекло. Галина Алексеевна жила прямо под ними и уже второй год регулярно приглашала Ирину Павловну в свою ванную — показывать потолок. Ржавое пятно на побелке сначала было размером с ладонь, потом расползлось до величины тарелки, а к зиме стало напоминать материк с карты в школьном атласе. Галина Алексеевна белила потолок дважды. Но пятно всё равно проступало сквозь известь, будто потолок отказывался хранить молчание.
Квартира, из которой тянулась эта беда, досталась Андрею от родителей. Две комнаты на четвёртом этаже пятиэтажного дома, балкон и кладовка, где три десятка лет пылились лыжи Олега Николаевича. После смерти Олега Николаевича Валентина Ивановна перебралась в однокомнатную квартиру поближе к поликлинике, а эту оформила на сына. «Живите, — сказала она тогда, — только не забывайте, чья это была квартира». Ирина Павловна не забывала. Она даже помнила прежние обои при Валентине Ивановне — бежевые, с ромбиками, — и то, как свекровь поджимала губы, когда невестка сняла тяжёлые старые шторы.
Но стоякам было совершенно всё равно, кому раньше принадлежала квартира. Они ржавели. В ноябре Андрей замотал кухонный прорыв тряпкой и стянул хомутом, после чего ходил гордый, будто провёл сложнейшую операцию. С тех пор под раковиной постоянно стояло ведро. В большой комнате, в третьей секции батареи, по резьбе медленно выступала бурая капля. Неделю она набухала, потом падала на подложенное полотенце. По средам Ирина Павловна меняла это полотенце. Теперь оно уже давно перестало быть полотенцем — просто серая тряпка в разводах.
В феврале она позвала Владимира Петровича, старшего мастера из ЖЭКа. Он знал их семью ещё с тех времён, когда Андрей носил усы. Владимир Петрович пришёл после смены, в рабочей куртке. Разговаривать долго не стал: нагнулся и ткнул отвёрткой в трубу под ванной. С трубы на плитку посыпалась ржавая крошка.
— Ирина Павловна, это уже не ремонт, — сказал он тогда. — Тут нужна полная замена. Стояк на кухню, стояк в санузел и вся разводка по батареям. И лучше сделать это до того, как к Галине Алексеевне польётся не пятном, а настоящим ручьём.
Он сел за кухонный стол, достал блокнот с масляными пятнами на обложке и минут за сорок набросал смету. Материалы, работа бригады, демонтаж, вывоз старых труб. Итоговая сумма получилась сто восемнадцать тысяч девятьсот шестьдесят гривен. Андрей прочитал, покряхтел, взял ручку и расписался внизу, где Владимир Петрович показал пальцем. Четырнадцатое февраля. Ирина Павловна запомнила дату, потому что тогда мелькнула странная мысль: вот он, подарок ко Дню влюблённых — трубы.
Начать обещали после завершения отопительного сезона, примерно двадцатого апреля. Предоплата — тридцать процентов, внести до пятого числа. Остальное — после выполнения работ. На счёте у неё было сто двадцать четыре тысячи. Чистыми. Без долгов, без займов, без чужих обязательств.
В школу она пришла за двадцать минут до звонка и села в учительской у окна.
— Ты чего такая бледная? — спросила Наталья Владимировна, учительница химии, ставя перед ней стакан чая. — Я бумаги на стол положила, смотрю на тебя — лицо как у ребёнка перед контрольной по алгебре.
— Андрей хотел перевести Марине сто шестнадцать тысяч гривен.
— С того самого счёта?
— С него.
Наталья Владимировна тихонько присвистнула. Она была старше Ирины Павловны на четыре года, рано овдовела и к чужим мужьям относилась с почти исследовательским интересом.
— И ты что?
— Отклонила. Теперь сидит дома, как побитый.
— И правильно сделала. Марина — это та, что покупала аппарат для маникюра?
— Аппарат, — кивнула Ирина Павловна. — Потом были ткани, потом какие-то курсы, потом полотенца для интернет-магазина. Коробки до сих пор стоят в коридоре у Валентины Ивановны, она об них колени сбивает. Потом ещё было «оборудование». Что за оборудование — никто толком не понял.
Она достала из сумки тетрадь в клетку, обёрнутую коричневой бумагой. Домашнюю бухгалтерию Ирина Павловна вела двадцать три года — с того времени, когда прежние талоны ушли в прошлое, а цены начали жить собственной, непонятной жизнью. Доходы записывала слева, расходы — справа. Коммунальные платежи, лекарства, лыжи для Андрея, ботинки, тетради для учеников, которым родители их не купили. На последних страницах отдельным столбиком шли записи: «Марине». Ирина Павловна всегда ставила рядом только дату и сумму. Без пояснений. Андрей, отдав деньги, потом рассказывал ей — виновато, вполголоса, а она молча заносила в тетрадь.
Она провела пальцем вдоль столбика.
— Сто пятьдесят три тысячи шестьсот гривен за шесть лет. И это только то, о чём я знаю.
— Господи, Ирина, — выдохнула Наталья Владимировна. — Почему ты столько молчала?
— Потому что она его сестра. И потому что мы как-то выкручивались. А сейчас уже не выкрутимся. Наташ, у меня труба под ванной рассыпается, а она мне про налог рассказывает.
Прозвенел звонок. Наталья Владимировна сжала её за локоть и ушла к своим девятым классам. Ирина Павловна допила остывший чай и направилась в кабинет.
На четвёртом уроке в десятом «Б» она разбирала с ребятами «Ионыча». Кирилл Ковалёв, который обычно спорил с задней парты по любому поводу, вдруг поднял руку и спросил:
— Ирина Павловна, а почему Старцев таким стал? Он ведь сначала нормальным был.
Она на мгновение задумалась.
— А ты как считаешь?
— Ну, его просто постепенно затянуло, — сказал Кирилл. — Сначала он соглашался на мелочи, потом уже на что-то большее. А потом оказалось поздно.
— Запиши эту мысль, — сказала Ирина Павловна. — В сочинение. Только своими словами и с примерами из текста.
И сама удивилась, насколько твёрдо и бодро прозвучал её голос.
Андрей вернулся около половины седьмого. Тихий, осторожный, с пакетом ряженки из магазина возле завода. Ряженку он всегда покупал, когда чувствовал за собой вину. Ирина Павловна варила гречку, на сковороде шипели котлеты. Она не оборачивалась, но слышала, как он снимает ботинки и ставит их рядом слишком аккуратно — носками к стене.
За ужином они почти не разговаривали. Андрей ел медленно, разглядывая гречку так пристально, будто надеялся найти в ней ответ. Ирина Павловна положила ему ещё одну котлету. Он взял.
— Я всё-таки думаю, что ты неправа, — вдруг сказал он, когда они уже допивали чай.
— Объясни.
— Ей правда тяжело. Она одна. Мужа нет. Квартиру снимает. У мамы пенсия небольшая, но она тоже ей помогает. А Марина… Марина живая, понимаешь? Ей хочется что-то начать, чем-то заняться.
— Чем именно она хочет заняться?
— Ну… своим делом.
— Андрей, я спрашиваю: каким?
— Ирина, я же не бухгалтер, чтобы всё это знать!
— Зато деньги отдавать ты был готов так уверенно, будто бухгалтер.
Он замолчал. В коридоре зазвонил его телефон. На экране высветилось: «Мама». Андрей вздрогнул, словно его окликнули не по имени, а приказом.
— Ответь, — сказала Ирина Павловна.
Он вышел в прихожую. Ирина Павловна не подслушивала — в этом не было необходимости. Голос Валентины Ивановны прорывался и через телефон, и через стены: звонкий, требовательный, с той металлической нотой, которая появляется у людей, привыкших, что им уступают.
— Андрей, ты что там, совсем разум потерял? Мариночка мне звонила, вся в слезах! Ей деньги нужны до пятнадцатого, ей так сказали! А ты что сделал? Перед женой отчитался? С каких это пор у неё какие-то права? Ты ей кто, мальчик на побегушках? Мы тебе квартиру…
Андрей попытался вставить хоть слово. Не получилось. Ирина Павловна поднялась, вытерла руки о кухонное полотенце и вышла в коридор. Молча забрала телефон из его ладони. Он даже не стал сопротивляться.
— Валентина Ивановна, добрый вечер.
На несколько секунд в трубке наступила тишина. Потом свекровь резко вдохнула.
— А ты кто такая, чтобы решать, помогать моей дочери или нет? Пришла тридцать лет назад с одним чемоданом и теперь распоряжаешься? Мы с Олегом вам квартиру отдали! Ты в ней чужая, Ирина, слышишь? Чужая!
— Квартиру вы с Олегом Николаевичем оформили на Андрея, я это прекрасно помню, — сказала Ирина Павловна тем самым голосом, каким на педсоветах останавливала чужие перебивания. — Но живу я в этой квартире уже тридцать один год.