О салоне я, конечно, слышала. Валерии было сорок три, и до этого она много лет арендовала место в парикмахерской возле рынка. А прошлой весной наконец открыла собственный маленький кабинет в пристройке к свежепостроенному дому. На открытии она стояла в белом костюме с брюками, явно не понимая, куда деть руки: раньше на всех снимках перед ней всегда были то ножницы, то расчёска, то чужая голова, которую она стригла или красила. Я тогда сшила ей две льняные занавески на окна, ткань достала почти по закупке через хозяйку ателье и за работу не взяла ни копейки. Когда я спросила, откуда у неё средства на ремонт, Валерия сказала, что ей просто встретился человек, который в неё поверил. Я ещё искренне ответила, что рада за неё.
— Сколько именно ты ей дал? — спросила я.
Сергей помолчал, будто подбирал не слова, а оправдание.
— Всё, — сказал он наконец. — Нужно было сразу внести за аренду и рассчитаться с мастерами. Я думал, к осени она уже встанет на ноги.
Эти деньги я передала ему в марте, спустя два месяца после смерти мамы. Последние годы она жила на четвёртом этаже, и когда ей стало тяжело подниматься по лестнице, я дала себе обещание: когда-нибудь перееду туда, где до подъезда можно выйти без четырёх пролётов. Мы с Сергеем тогда смотрели варианты в доме с лифтом. На обмен не хватало, и он предложил пока положить сумму на депозит, чтобы она не лежала без дела и приносила проценты. Я стояла рядом, когда он открывал вклад через приложение, видела и цифры, и дату окончания. А в сентябре, когда срок подошёл, Сергей сказал, что продлил его ещё на полгода.
Выходило, весной вклад и правда существовал. А осенью я благодарила мужа за предусмотрительность, хотя на счёте уже несколько месяцев не оставалось ни гривны.
— Ты прекрасно знал, для чего я откладывала эти деньги, — тихо сказала я.
— Мы же всё равно сейчас никуда не переезжаем. Валерия вернёт, тогда и будем думать.
— Это я решила, что мы никуда не переезжаем?
Он перевёл взгляд на мать, и в этот момент мне стало ясно: Галина Сергеевна тоже была в курсе. У свекрови имелась привычка вздыхать заранее, ещё до того, как разговор успевал стать неприятным. Но сейчас она сидела непривычно ровно, положив на колени салфетку, аккуратно сложенную вчетверо. Она сказала, что братья и сёстры должны помогать друг другу, потому что родители не вечные, а потом у детей никого ближе уже не останется. Говорила она негромко, почти ласково, словно объясняла мне простую вещь: зимой нельзя выходить на улицу с мокрыми волосами.
— Баб, — вмешалась Полина раньше, чем я успела ответить, — а про машинку ты маме тоже ничего не сказала?
Дочь смотрела на бабушку так, будто ждала, что та сейчас её перебьёт. Оказалось, ещё в среду Полина заходила к Галине Сергеевне и помогала ей разобраться с новой стиральной машиной. Машинку купила Валерия в рассрочку на своё имя, первый платёж внесла сама, а доставку привезли за день до того, как мою карту не приняли на кассе. Сергей устало потёр переносицу и сказал, что деньги с общего счёта ушли на аренду салона. То есть тех весенних ста девяноста двух тысяч гривен, как выяснилось, оказалось недостаточно.
— Сколько раз ты ещё так «помогал»? — спросила я.
— Наталья, давай потом, вечером.
— Сергей, уже вечер.
Тогда он принёс телефон. Но не положил его передо мной, а держал в руке и сам пролистывал операции, называя даты таким темпом, будто надеялся, что я запутаюсь и устану спрашивать. Я попросила положить телефон на стол.
С апреля, помимо моего вклада, он перевёл Валерии ещё тридцать шесть тысяч восемьсот гривен с наших общих денег. Иногда — небольшими суммами, иногда — почти всем, что мы успевали отложить после зарплаты. В мае я отказалась от поездки с подругой во Львов, потому что Сергей сказал, будто неожиданно подорожала страховка на машину. В июле мы заменили только одну балконную дверь, хотя сквозило из обеих, потому что он уверял: в этом месяце надо просто немного потерпеть. А сестре в июле он отправил девять тысяч шестьсот гривен двумя переводами.
В тот момент мне страшно захотелось встать и начать убирать со стола. Мама, когда сердилась или боялась расплакаться, всегда включала воду и принималась мыть посуду, даже если в раковине стояла одна-единственная чашка. Я уже потянулась за тарелкой Полины, но она придержала её пальцами за край.
— Я ещё не доела, — сказала она.
На тарелке лежала половинка огурца. Мы обе какое-то время смотрели на неё и обе понимали, что на самом деле означает эта просьба. Я опустилась обратно на стул.
— Валерия, — повернулась я к ней, — ты знала, откуда у него эти деньги?
— Он сказал, что у него есть накопления. Я думала, ты знаешь про депозит. Мне казалось, вы вместе так решили.
— Тогда почему ты сказала, что у меня ничего не осталось?
Валерия на секунду зажмурилась.
— Потому что вчера он позвонил и сказал, что тебе пока нельзя говорить. Я думала, к ужину он уже всё объяснил. Иначе зачем бы он собирал нас всех за одним столом?
Сергей отодвинул телефон, и тот стукнулся о хлебницу. Он сказал, что позвал всех, чтобы разговор о семейном бюджете прошёл спокойно: при Полине я, мол, вряд ли стану кричать. Полина тут же спросила, зачем тогда он позвал и бабушку, и тётю, если боялся крика только от одного человека.
Сергей дёрнулся, задел локтем стакан, и вода потекла по столу, а потом на пол. Галина Сергеевна, сколько я её знала, впервые не вскочила за тряпкой, хотя обычно бросалась вытирать любую каплю раньше всех.
Валерия поднялась за полотенцем, но у раковины задержалась, упершись ладонями в край столешницы. Потом она обернулась к брату и спросила, сказал ли он мне про вторник.
До этой минуты вторник был для меня самым обычным рабочим днём: в ателье как раз привозили вещи из пункта приёма, и мы с напарницей до обеда разбирали пакеты с заказами.
