Он оказался сухощавым, жилистым, с густыми седыми бровями и ладонями, на которых старость оставила глубокие складки, а жизнь — белёсые рубцы. Владимир говорил неторопливо, будто каждое слово приходилось вытаскивать из давней памяти. При этом смотрел он не на гостей, а мимо них — в раскрытое окно, туда, где за стеклом ослепительно поблёскивала морская полоса.
— Лет семь назад у нас останавливалась семья из Днепра, — начал он глуховатым голосом. — С тремя детьми. У них тоже был последний день отдыха, утром должны были улетать. Проснулись — а вещей как не бывало. Деньги, паспорта, украшения, всё подчистую. Полиция приезжала, каждый угол перевернула, только толку никакого. Ни зацепки, ни следа. Так ничего и не нашли. А ещё раньше, почти полвека назад, лет сорок девять будет, приезжали молодые супруги с маленькой девочкой. И с ними случилось то же самое. День в день. Час в час. Никто тогда так и не понял, кто это сделал и зачем.
У Валерии перед глазами на секунду всё дрогнуло, словно комната качнулась вместе с полом.
Семь лет. Сорок девять. И то и другое делилось на семь. Они с Даниилом и Полиной приехали сюда ровно на четырнадцать дней — снова эта же цифра. А если сложить числа завтрашней даты — день, месяц и год, — тоже выходила семёрка. Валерия никогда не относила себя к суеверным людям. Никогда не искала знаков там, где их не было. Но сейчас от этого странного совпадения внутри будто туго затянули узел, и воздух вдруг стал густым, тяжёлым.
Марина всё это время стояла рядом, мягко водила ладонью по её спине и говорила почти шёпотом, успокаивающе, как говорят с ребёнком после испуга. Мол, не надо так убиваться, всё ещё может проясниться, вдруг вещи найдутся, а если нет — они помогут, сколько смогут, дадут денег на билеты, только бы Валерия не доводила себя до отчаяния. В её голосе не слышалось ни притворства, ни наигранного сочувствия. Каждое слово казалось искренним. И всё-таки где-то глубоко, под этим сочувствием, у Валерии звенел тонкий, упрямый сигнал тревоги. Слишком уж спокойно они реагировали. Слишком быстро оказались готовы к чужой беде. Слишком многое, похоже, знали заранее.
Но главное случилось не сразу, а несколькими минутами позже.
Дверь распахнулась с таким стуком, что все вздрогнули, и в комнату вихрем влетела Полина. Разгорячённая солнцем, с красными щеками, она крепко сжимала в кулаке целую горсть ракушек. Девочка уже открыла рот, чтобы что-то радостно сказать, но тут увидела лица взрослых — бледные, напряжённые, чужие. Улыбка мигом исчезла. Полина замерла, потом медленно подошла к матери и прижалась к ней боком.
— Мам, что произошло? — спросила она тихо.
Ей рассказали. Не всё, конечно, но достаточно, чтобы ребёнок понял: случилась беда. Полина нахмурилась, прикусила нижнюю губу и долго молчала, переводя взгляд с одного взрослого на другого. А затем произнесла фразу, после которой в комнате будто на миг исчез весь воздух.
— А я ночью их видела, — сказала она. — Дедушку Владимира и бабушку Марину. Они стояли там, за домом, под старой яблоней. От них свет шёл. Не яркий, а такой… мягкий. Серебряный. Я хотела подойти ближе, но когда дошла, их уже не было. Только на траве остался круг, будто кто-то очень долго стоял на одном месте. И ещё я слышала, как они разговаривали. Один сказал: «Похоже, это она». А второй ответил: «Наконец-то. Мы ждали слишком долго».
Наступила такая тишина, что стало слышно, как за окном шуршит листва.
Марина и Владимир обменялись коротким взглядом. На их лицах Валерия не увидела ни испуга, ни удивления. Только бездонную, давнюю печаль, от которой по коже пробежал холод.
И именно тогда она окончательно поняла: эти двое знают намного больше, чем готовы сказать.
Полиция появилась лишь через полтора часа. Приехали двое молодых сотрудников и старший следователь с усталым лицом человека, который заранее не ждёт от осмотра ничего нового. Они прошли по всем комнатам, простучали стены, проверили каждый замок, каждую оконную раму, каждую петлю на дверях. Сняли отпечатки, заглянули под кровати, в шкафы, за мебель, составили протокол. А потом почти теми же словами повторили то, что, судя по выражениям их лиц, произносили здесь уже не впервые: признаков взлома нет, чужих отпечатков не обнаружено, кроме следов самих жильцов. Никто посторонний в дом не входил и из него не выходил. Выглядело всё так, словно документы, деньги и украшения просто исчезли в воздухе.
— Такого не бывает, — Даниил метался по комнате из стороны в сторону, сжимая кулаки так сильно, что побелели костяшки пальцев. — Не может быть, понимаете? Значит, это сделал кто-то, у кого был доступ. Кто-то, кто знал, где лежат вещи.
Он вдруг остановился. Медленно повернулся к Валерии и посмотрел ей прямо в глаза.
Ей хватило одного этого взгляда, чтобы понять, о чём он сейчас думает.
О долгах. О тех самых долгах, которые он почти год от неё скрывал. О людях, что звонили ему и угрожали. О бессонных ночах, когда он вставал затемно и до рассвета ходил по квартире, не находя себе места.
— Ты считаешь, что это я? — голос Валерии сорвался, в глазах сразу защипало, но не от слабости, а от острой, жгучей обиды. — Ты правда можешь подумать, что я способна на такое? С нами? С собственной дочерью рядом?
— Я ничего не утверждаю, — резко ответил Даниил. — Я просто вижу факты. Замки целые. Следов нет. Значит, это кто-то из тех, кто находился в доме. Или кто-то, кому мы сами открывали дверь.
Дальше слова уже не выбирались — они вырывались сами. Горькие, злые, обжигающие, накопленные за долгие месяцы недомолвок и молчаливых обид. Валерия кричала, что он никогда ей не доверял, что всегда держал её в стороне, что именно его тайны и его долги могли привести их к этому кошмару. Даниил отвечал, что она слишком легко верит людям, не замечает очевидного и до последнего готова оправдывать кого угодно.
Полина сидела в углу, обняв колени тонкими руками, и беззвучно плакала.
И никто из них не заметил, как под входной дверью, из узкой щели, медленно скользнула внутрь старая пожелтевшая фотография.
Первой её увидела Валерия.
На снимке была та самая веранда: знакомые резные перила, позади — яблоневый сад, только деревья выглядели моложе и ниже. На веранде стояли трое: молодой мужчина, женщина лет двадцати пяти и между ними маленькая девочка, примерно семи лет, с куклой, прижатой под мышкой. На шее у ребёнка висело ожерелье с крупным янтарным камнем.
То самое.