Я крепче прижала к себе Матвея, укачивая его на руках, хотя сама уже едва держалась от злости.
— Ладно, к твоей маме мы не поедем, — Андрей поспешно ухватился за мысль, будто нашёл спасительное решение. — Останемся здесь. Родителям отдадим спальню, а сами переберёмся в гостиную. Разложим диван и будем спать рядом с Матвеем.
Я уставилась на него и вдруг поняла, что передо мной словно чужой человек. Тот, с кем я прожила четыре года, будто исчез.
— Ты сейчас серьёзно предлагаешь мне, тебе и ребёнку ночевать в проходной комнате? На этом старом просевшем диване? А твои родители будут лежать на нашей кровати? И так целый месяц?
— Это мои родители! — Андрей уже не просил, а раздражённо шипел. — Им больше шестидесяти, им нормально отдохнуть надо, условия нужны! Почему ты такая упрямая? Неужели ради меня нельзя немного потерпеть?
— А ты ради меня не можешь хоть раз осадить свою мать? — отрезала я. — Андрей, это не помощь родственникам. Это наглое вторжение. Они не позвонили, не договорились, не спросили нашего согласия. Просто явились с чемоданами, поставили нас перед фактом и теперь распоряжаются в моей квартире.
— Она и моя тоже! — внезапно процедил он, глядя на меня исподлобья. — Я, между прочим, здесь живу. Мы муж и жена, а в браке всё общее, если ты забыла. Так что я тоже имею право решать, кто будет находиться в этом доме.
Меня будто облили ледяной водой.
Всё общее? Значит, квартира, которую мне оставила родная бабушка ещё до знакомства с ним, каким-то чудом вдруг стала его имуществом? Одного штампа в паспорте оказалось достаточно, чтобы он решил: теперь может распоряжаться моим жильём и заселять сюда кого угодно?
Из гостиной в этот момент донёсся резкий звук молнии. Такой узнаваемый, будто кто-то вскрывал не чемодан, а моё терпение.
Я выглянула из прихожей.
Наталья Юрьевна, не испытывая ни малейшего смущения, уже раскрыла огромный чемодан прямо посреди ковра. Она деловито вытаскивала из него махровый халат и домашние тапочки, будто находилась не в чужой квартире, а в давно забронированном санатории.
— Владимир, — скомандовала она мужу, даже не оборачиваясь, — возьми вон ту полосатую сумку. Там наше постельное бельё. Я на чужих простынях спать не собираюсь. Неси в спальню.
Владимир Олегович послушно кашлянул, тяжело поднялся со стула и направился к баулам.
И вот тогда внутри меня что-то окончательно щёлкнуло. Растерянность исчезла, страх тоже. На их месте появилась холодная, ясная злость. Я вдруг до конца осознала: если сейчас отступлю, если позволю занести эту сумку в свою спальню, то в этой квартире у меня больше не останется ни голоса, ни места. Меня начнут выдавливать отсюда постепенно, по сантиметру, прикрываясь «семьёй», «уважением к старшим» и тем, что Андрей здесь прописан.
Я осторожно опустила Матвея на пол.
— Иди, солнышко, поиграй с машинкой, — тихо сказала я сыну. — Мама сейчас всё уладит.
После этого я шагнула вперёд и встала прямо на пути у свёкра, который уже протянул руки к баулу.
— Владимир Олегович, поставьте сумку обратно, — произнесла я громко и очень спокойно.
Настолько спокойно, что он застыл, не закончив движения.
Я повернулась к Наталье Юрьевне. Она стояла в гостиной с халатом в руках и смотрела на меня с таким видом, будто я посмела нарушить порядок, установленный ею ещё до моего рождения.
— Никакого вашего белья в моей спальне не будет, — сказала я, не отводя взгляда. — Собирайте вещи. Вы уходите. Сейчас же.
Наталья Юрьевна замерла. Халат так и остался зажатым в её пальцах. Лицо у неё сначала вытянулось, а потом стало покрываться красными пятнами, одно за другим, будто от внутреннего кипятка.
В коридоре Владимир Олегович дёрнулся и выронил сумку. Та с тяжёлым глухим звуком шлёпнулась на линолеум.
— Что ты сейчас сказала? — голос свекрови сорвался в пронзительный визг. — Ты кого выгоняешь, мерзавка?
— Я прошу уйти людей, которые без приглашения ворвались в мой дом и решили диктовать здесь свои правила, — ответила я. Голос у меня был неожиданно ровный, почти ледяной, хотя внутри всё дрожало от адреналина. — Берёте свои вещи и выходите. У вас десять минут.
— Андрей! — завизжала Наталья Юрьевна и картинно схватилась за грудь, опускаясь на диван. — Ты слышишь, что она себе позволяет? Твою мать выгоняют на улицу, как бездомную собаку!
Андрей резко выступил из-за моей спины. Лицо у него перекосилось от злости, на шее вздулись жилы.
— Виктория, ты вообще соображаешь, что творишь?! Немедленно извинись перед моей матерью!
— За что именно? — спросила я. — За то, что не отдала ей свою постель? Или за то, что отказалась уехать к маме, чтобы вам всем здесь было просторнее?
— За то, что ты эгоистичная, холодная стерва! — сорвался он на крик, разбрызгивая слюну. — Я тебе нормальным языком объяснил: мы женаты! Эта квартира и моя тоже! Я здесь прописан, и у меня есть право…
— У тебя есть право собрать свои вещи и уйти вместе с ними! — рявкнула я так резко, что Андрей невольно отступил на шаг.
Я сама не ожидала, что мой голос прозвучит настолько громко.
— Эта квартира — моё личное имущество, полученное по наследству от бабушки до брака. Из твоего здесь только бельё на полке да зубная щётка в стакане. И если ты сейчас не замолчишь, я выставлю за дверь и тебя.
На несколько секунд в квартире повисла тяжёлая, вязкая тишина. Даже Наталья Юрьевна перестала охать. В углу снова всхлипнул Матвей, испугавшись криков. Я присела рядом, обняла его одной рукой, но глаз с троих взрослых не сводила.
Свекровь, видимо, поняла, что её привычная власть здесь больше не действует, а спектакль с сердцем не приносит нужного результата. Поэтому «приступ» у неё закончился мгновенно.
— Ах, вот как ты заговорила! Про имущество вспомнила! — она зло сощурилась. — А когда мой сын на вас горбатился, когда деньги домой приносил, тогда всё было общее, да? Мы думали, ты нормальная женщина, что семья для тебя не пустой звук. А ты… Да ты обычная корыстная дрянь! Владимир, собирай вещи. Ноги нашей больше не будет в этом притоне! Пусть сидит одна и давится своей квартирой!
— Прекрасно, — я выпрямилась. — Только поторопитесь. Время уже идёт.
После этих слов началась нервная суета. Наталья Юрьевна, шипя проклятия себе под нос, стала запихивать халат обратно в чемодан. Владимир Олегович, тяжело сопя и кряхтя, застёгивал клетчатые баулы, то и дело бросая на меня испуганные взгляды. А Андрей застыл посреди коридора и не сводил с меня взгляда.