И сегодняшним вечером этот бред дошел до своего предела.
Андрей вернулся с работы мрачнее тучи. Даже куртку толком снять не успел, как с порога объявил: Евгении Павловне в ее поселке оставаться больше нельзя. Мол, местную больницу закрывают, врачей нормальных нет, условия никудышные, да и климат ей якобы совсем не подходит.
И дальше он произнес то, что, видимо, уже давно было решено без меня:
Евгения Павловна переезжает к нам. Не на неделю, не на месяц, а окончательно.
Я выслушала его молча. Внутри сразу что-то неприятно сжалось, будто сердце споткнулось, но я заставила себя не сорваться. Спросила ровно, почти спокойно:
— Хорошо, Андрей. Допустим. Только где именно она будет жить? У нас три комнаты: наша спальня, детская Варвары и гостиная.
И вот тогда прозвучала фраза, после которой у меня буквально потемнело в глазах.
— Мама займет твою комнату. А ты с дочкой пока поживешь у своей матери.
Сначала я даже не поняла, что он сказал это всерьез. Мне показалось, что это какая-то злая, нелепая шутка. Я уставилась на мужа, ожидая, что он сейчас усмехнется, махнет рукой и скажет: «Да ладно, Наталья, я просто неудачно пошутил».
Но Андрей не смеялся. На его лице не было ни смущения, ни сомнения. Только сухая, упрямая уверенность человека, который уже все решил и теперь просто ставит остальных перед фактом.
Я переспросила, и голос у меня предательски дрогнул:
— В смысле — в моей комнате? И к какой еще моей матери? Мои родители живут в старой тесной квартире на другом конце города. Там самим повернуться негде. Ты предлагаешь мне с ребенком свалиться им на голову? Андрей, ты вообще себя слышишь?
Он лишь раздраженно дернул плечом, бросил сумку в прихожей и ответил так, будто я придираюсь к пустякам:
— Не начинай истерику, Наталья. Маме нужен покой. Ей нужна отдельная комната, чтобы закрыть дверь и нормально отдыхать после всех этих больниц и нервов. А ты с Варварой побудешь у своих родителей. Ничего страшного с вами не случится. Поживете там, пока мы здесь все устроим. В конце концов, я мужчина, я на заводе технологом работаю, квартиру по документам тоже на меня оформляли.
После этих слов у меня внутри будто обожгло кипятком.
Он — мужчина и технолог? А я кто тогда? Тень в углу? Мои ночные смены на кассе уже не считаются? Мои деньги, которые годами уходили в эту трехкомнатную квартиру и в ипотеку, закрытую всего три месяца назад, — это тоже неважно? Девять лет брака, девять лет экономии, усталости, постоянных подработок — все это он просто вычеркнул одной фразой?
В тот момент я вдруг ясно поняла: для него я перестала быть женой. Я стала чем-то вроде мебели, удобным бесплатным дополнением к квартире, которое можно передвинуть туда, куда прикажет его мать.
Я перевела взгляд на закрытую дверь детской. Там спала Варвара. Потом посмотрела на чемоданы Евгении Павловны, уже выставленные в коридоре, словно все было решено заранее. И внутри у меня что-то оборвалось.
Вариантов больше не оставалось. Либо я прямо сейчас молча позволяю стереть себя в пыль, отдаю свою комнату, свою жизнь и вместе с ребенком ухожу в какое-то унизительное изгнание. Либо наш брак заканчивается здесь, в этой прихожей, в эту самую минуту.
Несколько секунд я просто стояла без движения. Я не могла поверить, что это происходит на самом деле, не в чужой семье, не в дурном сне, а в моей собственной квартире.
В голове стоял гул. По спине и рукам растекался противный холод, липкий и тяжелый. Я вдруг увидела, насколько глубоко мы провалились в этот тупик, и стало страшно не за себя даже, а за дочь.
Андрей, похоже, мое молчание понял совсем иначе. Наверное, решил, что я сломалась. Или что сейчас немного поплачу, посопротивляюсь для вида, а потом покорно соглашусь.
Он даже расслабился. Тяжело выдохнул, закатил глаза и заговорил уже другим тоном — снисходительным, почти наставительным, будто объяснял на работе очевидную инструкцию медлительному подчиненному:
— Наталья, ну чего ты застыла? Подумай нормально, без эмоций. Никто тебя навсегда на улицу не выбрасывает.
Он подвинул мамины сумки ближе к стене и продолжил:
— Маме просто надо прийти в себя. Тишина, спокойствие, отдельное место после всех этих сельских амбулаторий и постоянной нервотрепки. А вы с Варварой пару месяцев поживете у твоих. Пока мы тут все наладим. Тебе что, так сложно немного подвинуться ради здоровья матери?
Вот это его «тебе что, сложно?» ударило сильнее всего.
Меня передернуло. Оцепенение исчезло мгновенно, словно его сдуло. На его место пришла такая горячая, слепая ярость, что у меня перехватило дыхание.
Я сделала шаг к нему и посмотрела прямо в глаза человеку, которого еще недавно считала самым близким на свете.
— Подвинуться? — тихо переспросила я.
Голос звенел от напряжения, но я заставляла себя не кричать. За стеной спала Варвара, и только это удерживало меня от настоящего скандала.
— Андрей, ты в своем уме? Какое «поживете у родителей»? Какое выселение из моей собственной комнаты? Мы девять лет работали как проклятые, чтобы купить эту трехкомнатную квартиру. Ипотеку закрыли всего три месяца назад, выгребя семейный бюджет до последней копейки.