И теперь ты на полном серьезе предлагаешь мне вместе с ребенком освободить место для твоей матери, а самим тащиться к моим родителям и ютиться там на чемоданах?
Андрей мгновенно помрачнел. Лицо у него стало жестким, в глазах мелькнула злость, перемешанная с тем упрямством, которое я знала слишком хорошо. Он, похоже, был уверен: я поплачу, покричу для вида, а потом снова проглочу обиду и начну собирать вещи, лишь бы не рушить этот выдуманный «семейный покой».
— Ну конечно, опять одно и то же! — резко бросил он, уже не пытаясь говорить спокойно, и раздраженно махнул рукой. — Ты всегда раздуваешь из мухи слона! При чем тут вообще деньги?
Он шагнул ближе и, будто оправдываясь не передо мной, а перед самим собой, заговорил быстрее:
— Я на заводе технологом вкалываю, сутками голову ломаю, проекты на себе тащу, основные деньги в дом приношу. Или я не имею права позаботиться о собственной матери? По-твоему, ей на лавочке во дворе ночевать? И, между прочим, мама давно говорит, что ты слишком много о себе возомнила. Твоя забота — чтобы дома было чисто, ребенок присмотрен, а муж после работы получал горячий ужин. А не устраивать мне тут разборки и качать права!
От этих слов меня словно ударили под дых.
Вот, значит, как он все видел.
Девять лет нашей жизни, мои ночные смены на кассе в супермаркете, бесконечные пересчеты товара, больничные с Варварой, экономия на всем, общие усилия ради того, чтобы наконец закрыть этот ненавистный кредит, — в его глазах все это оказалось пустяком. Одной фразой он перечеркнул и мой труд, и мое участие, и все, что я вкладывала в нашу семью.
Для него я, оказывается, была не женой и не человеком, с которым строят жизнь на равных. Я была удобным приложением к быту: приготовить, убрать, промолчать, уступить. Без права на свой угол, на собственное мнение и даже на элементарное уважение.
— Вот оно как у нас теперь называется… — я горько усмехнулась, чувствуя, как по лицу катятся горячие слезы. Вытирать их уже не было ни сил, ни желания. — Значит, я должна без звука отдать комнату, забрать ребенка и уйти из квартиры только потому, что твоей маме так удобнее? А я кто тогда, Андрей? Бесплатная прислуга с пропиской?
— Да прекрати ты эту истерику! — сорвался он, окончательно теряя самообладание. — Все уже решено, и обсуждать тут нечего. Мама переезжает в комнату Варвары, потому что ей нужен покой. А вы с дочкой собираете вещи. Завтра отвезу вас к твоим родителям. И только попробуй закатить спектакль при матери — я тебе такую жизнь устрою, что пожалеешь.
После этих слов во мне будто оборвалась последняя тонкая нить, которая еще связывала нас.
Все, что когда-то казалось важным, — первая влюбленность, наши бедные, но счастливые годы, съемная комната, где мы делили на двоих последнюю пачку макарон, планы, надежды, общие победы, — сгорело сразу, без дыма и пепла. На их месте осталась лишь голая, выжженная пустота.
Он не пугал меня в запале. Не говорил лишнего от усталости. Он действительно был готов выкинуть из дома жену и родную дочь по первому требованию своей матери.
В этот миг дверь спальни тихо скрипнула. На пороге появилась свекровь.
Евгения Павловна стояла в халате, сложив руки на груди, и смотрела на меня не просто недовольно. В ее взгляде светилось откровенное торжество, будто она только что взяла важную крепость и теперь любовалась результатом своей победы.
— И чего ты тут разоралась, Наталья? Совесть совсем потеряла? — ядовито произнесла она, даже не пытаясь изобразить смущение или беспокойство. — Андрей все правильно говорит. Я его мать, я его вырастила. И эта квартира в первую очередь его заслуга. Он мужчина, специалист, технолог на серьезном производстве.
Она смерила меня взглядом с головы до ног и презрительно поджала губы.
— А ты кто? Пришла в готовый дом, языком мелешь да условия ставишь. Не нравится жить по нашим правилам — собирай свои пожитки и езжай к своим родителям в их старую тесную квартиру. Никто тебя здесь силой не держит.
Я медленно перевела взгляд с нее на мужа.
Андрей стоял рядом, но в глаза мне уже не смотрел. Он будто прятался за материнской спиной, с каким-то жалким облегчением позволяя ей говорить за него. А Евгения Павловна, чужая, наглая женщина, уже вела себя в моей квартире так, словно давно была здесь полноправной хозяйкой.
И именно тогда внутри меня поднялось чувство, которого я раньше в себе не знала. Не вспышка злости, не истерика, не обида. Холодная, ясная, звенящая решимость.
Слезы мгновенно высохли.
Я ничего им не ответила. Просто повернулась, прошла в детскую, где Варвара спокойно спала, даже не подозревая, что взрослые за стеной только что попытались лишить ее дома. Я тихонько прикрыла дверь, опустилась на край ее кроватки и, глядя на родное сонное лицо, твердо сказала себе: из нашего дома мы не уйдем. Но за него придется драться до конца.
Я еще долго сидела рядом с дочкой, осторожно проводя ладонью по ее мягким волосам. За дверью постепенно стихала буря.
Свекровь, видимо, сочла сражение выигранным и ушла на кухню, где нарочито громко загремела чайником. Андрей еще некоторое время бродил по коридору, тяжело вздыхал и бормотал себе под нос что-то про «неблагодарных женщин».
Но во мне уже не осталось ни прежнего страха, ни растерянности, ни отчаяния.