Егор у нас с астмой, и врачи говорили про море не просто для успокоения. Ему действительно нужен был этот воздух, солёный, влажный, чтобы зимой приступы случались реже и дыхание не срывалось на каждом простудном кашле.
Эту поездку я буквально выцарапала. Не одним махом, не с лёгкостью — по гривне, по сотне, по кусочку от каждой зарплаты. Завела отдельный конверт, убрала подальше, чтобы эти деньги случайно не растворились в очередном «маме надо помочь». Пансионат нашла сама, бронь оформила сама, предоплату внесла тоже сама. Андрей в основном только соглашался, не особо вникая:
— Ну хорошо, если тебе так хочется.
А мне хотелось. Очень хотелось.
Хотелось хотя бы один раз поехать не на огород, не таскать чужие сумки, не возить рассаду, банки и старые ковры, а просто лечь на песок и на пару дней перестать быть кому-то обязанной. Смотреть, как Егор смеётся в воде, как он осторожно заходит в волны, и самой дышать полной грудью, без вечного комка внутри.
В день отъезда я проснулась ещё затемно. Часы показывали пять утра. Я собрала Егора, проверила документы, сложила перекус, несколько раз пересчитала лекарства. Ингалятор. Небулайзер. Таблетки по дням. Всё лежало в синем чемодане — том самом, который я помнила до мелочей. Я думала о нём в первую очередь, потому что без этих вещей никакая Килия, никакое море нам были не нужны.
Только позже выяснилось, что пока я возилась с сыном, этот чемодан уже стоял в прихожей дома. Вытащенный из машины. Освобождённый из багажника ради чужих банок с огурцами.
И вот мы ехали по трассе. Вроде бы своей машиной, на свой долгожданный отдых. Но багажник был уже не наш.
— Что это у нас там звенит? — спросила я, стараясь говорить спокойно.
— Где?
— Андрей, не делай вид, что не слышишь. На каждой яме стекло брякает. Чьи банки?
Он не ответил сразу. Слишком долго молчал для простого вопроса.
— Ну… мамины закрутки, — наконец выдавил он. — Огурцы, помидоры. Она наделала, в погребе места нет. Решили заодно передать.
— То есть мы везём на море соленья? В Килию? Банки с огурцами?
— Там же по пути почти, — сказал он уже раздражённее. — Она попросила перед сезоном передать, что тут такого? Ты просто не понимаешь.
— Чего именно я не понимаю? — Я повернула голову на секунду. — Объясни мне. Я правда хочу услышать.
Но объяснять он не стал. И от этого внутри у меня словно кто-то начал царапать тупым гвоздём.
Я свернула на обочину и включила аварийку.
Не потому, что собиралась устраивать сцену прямо на трассе. Просто пальцы вдруг стали ватными, потом начали мелко дрожать. Я поняла, что дальше вести машину в таком состоянии опасно. Руки вцепились в руль так сильно, что побелели костяшки. В груди сдавило горячим обручем, и на вдохе стало тесно — почти так же, как бывает у Егора в плохие дни.
— Ты что делаешь? — Андрей испуганно посмотрел на меня.
— Открой багажник, — сказала я. — Хочу увидеть, что мы тащим через пол-Украины вместо наших вещей.
Он вышел не сразу, с таким видом, будто я придираюсь к мелочи. Я обошла машину сзади, подняла крышку багажника — и едва успела отшатнуться. Всё было набито так плотно, что крышка будто сама хотела захлопнуться обратно.
Потом, уже дома, я взвешивала то, что оттуда осталось. Почти сорок килограммов одних только закаток. Трёхлитровые банки, литровые банки, деревянные ящики, старые полотенца между стеклом, чтобы не разбилось в дороге.
Там же обнаружилась коробка с какими-то кофтами. Мешок картошки — хотя зачем Ларисе Павловне картошка, если у неё собственный огород каждый год ломится от урожая, я до сих пор не понимаю. Ещё какие-то узлы с одеждой, перетянутые верёвкой. И та самая клетчатая тележка на колёсах, перевёрнутая вверх дном, будто венец всей этой конструкции.
Наших вещей почти не было видно. Два рюкзака и сумка Егора с игрушками были затолканы сбоку, приплюснутые к стенке, словно лишние.
Я начала искать глазами синий чемодан. Тот самый, где лежал ингалятор сына, запасные препараты, коробка с небулайзером. Без этого набора ехать к морю было нельзя. У Егора при смене климата первые дни часто начиналось обострение, и врач отдельно предупреждала: всё держать под рукой, не надеяться на аптеку в последний момент.
Синего чемодана не было.
Я стала вытаскивать и сдвигать вещи. Подняла полотенца, заглянула за ящики, попыталась отодвинуть тюки. Ничего. Наш чемодан в багажнике отсутствовал.
— Андрей, — произнесла я очень тихо. — Где вещи Егора? Где его лекарства?
Он уставился в землю и начал ковырять носком кроссовка мелкие камни на обочине.
— Слушай… ну не всё поместилось. Я подумал, там же аптеки есть. Купим, если понадобится.
— Его ингалятор рецептурный, — сказала я, и собственный голос показался мне чужим. Ровным, холодным, почти безжизненным. — Конкретный препарат. Гормональный. Его не продают просто так, потому что кому-то захотелось. Это не пластырь и не витаминка. Ты выложил лекарства ребёнка, чтобы загрузить мамины огурцы?
— Да не выкладывал я специально! — вспыхнул Андрей. — Я утром грузил, места не хватило. Чемодан большой, а банки маленькие. Я решил, что так удобнее.
— Кто грузил машину?
Он сжал губы.
— Андрей. Кто складывал багажник?
— Я, — буркнул он. — Утром. Пока ты Егора собирала.
Вот и всё.
Пока я в шесть утра поднимала сонного сына, уговаривала его умыться, кормила кашей, которую он не хотел, проверяла документы, таблетки и каждую мелочь, мой муж стоял под окнами и раскладывал в багажнике банки своей матери, как детали головоломки. Он выбирал, что важнее: стеклянные огурцы или здоровье собственного ребёнка.
И выбор сделал.
Я опустила крышку багажника. Аккуратно, почти бесшумно. Хлопнуть хотелось так, чтобы задрожала вся машина, но в салоне сидел Егор, и при нём я не хотела срываться.
— Садись, — сказала я. — Поехали.
Мы снова выехали на трассу. Первые несколько километров прошли в полном молчании. В машине слышно было только шины, ветер за стеклом и редкое позвякивание банок сзади. Потом Андрей не выдержал. Только заговорил он не для того, чтобы извиниться, а чтобы оправдаться.
— У тебя всегда так, — начал он, глядя прямо перед собой. — Раздуваешь из ничего катастрофу. Ну не влез один чемодан. Купим лекарства, не обеднеем. А мама старалась. Она же для семьи всё это крутила, для внука в том числе.
— Для внука? — Я не отрывала взгляда от дороги. — Андрей, эти банки она собирается продавать. Ты сам сказал, что везём Ирине. При чём здесь Егор?
— Ну продаёт, и что? — Он повысил голос. — Ей пенсии не хватает. А ты даже помочь не хочешь. Это, между прочим, моя мать.
— Я помогаю ей всё это время, — ответила я медленно, словно раскладывала перед ним факты по одному. — Я возила её диван. Я полола её грядки, пока ты два часа красил кусок забора и считал себя героем. Я покупала ей лекарства на наши деньги, которые она якобы потом вернёт. Я молчала снова и снова. А теперь в нашей машине не нашлось места для лекарств моего сына.
— Не переворачивай всё!
— Я ничего не переворачиваю. Я считаю. Шестьсот километров туда. Двести километров лишнего крюка до её посёлка. Примерно три тысячи двести гривен нашего бензина. Сорок килограммов её товара. И ни сантиметра для ингалятора ребёнка. Где здесь я что-то исказила?
Андрей тяжело засопел и отвернулся к окну. Возразить ему было нечем, и именно от этого злость в нём только разгоралась.