Он злился всё сильнее. Я отлично знала эту его привычку: когда по существу ответить нечего, начинались вечные обвинения — «ты всегда», «ты опять», «с тобой невозможно».
Я на мгновение повернулась к сыну:
— Егор, ты как там?
— Нормально, мам. Мы скоро к морю приедем?
— Скоро, мой хороший. Обязательно скоро.
И именно это его простое, доверчивое «скоро к морю» будто поставило внутри последнюю точку. Не банки меня добили. Даже не Лариса Павловна. А то, что из-за чьих-то огурцов мой ребёнок, который месяцами ждал эту поездку и зачеркивал дни в календаре, едва не остался без лекарства.
Я свернула к большой заправке — той самой, где были кафе, широкая площадка и стоянка для дальнобойщиков. Мы не раз делали там остановку по дороге на юг: выпить кофе, размяться, дать Егору пройтись после долгого сидения.
Я заехала на парковку и выключила двигатель.
— Перекусим? — осторожно спросил Андрей.
В его голосе даже промелькнуло облегчение. Видимо, он решил, что я выдохлась, замолчала и теперь мы просто поедем дальше, как будто ничего не произошло.
— Позвони своей маме, — сказала я ровно. — И включи громкую связь.
— Зачем ещё?
— Позвони. Спроси, как правильно везти эти закрутки: им тепло нужно или прохлада. Я в этом не разбираюсь. Вдруг испортятся.
Он поверил. Даже оживился немного. Наверное, подумал, что я смирилась и теперь уже по-женски переживаю за «мамины заготовки». Набрал номер.
Лариса Павловна ответила почти сразу. Голос у неё был бодрый, громкий, уверенный. Я заранее выкрутила звук на максимум, так что каждое слово разлетелось по салону.
— Андрей, ну что, выехали уже? Молодцы. Только банки там не растрясите на ямах. Я Ирине к субботе обещала, она уже деньги приготовила, ждёт. Мы с ней по восемьдесят гривен за трёхлитровую договорились. Смотри, при передаче не продешеви. А если начнёт сбивать цену — не уступай, я потом сама с ней разберусь.
Я смотрела прямо перед собой — на серую бетонную стену заправки.
Ирине.
По восемьдесят гривен за банку.
Деньги приготовила.
Ждёт.
Значит, это были не гостинцы. Не «накрутила лишнего, жалко выбрасывать». Не забота и не помощь родственникам. Это был товар. Обычный товар на продажу.
А мы — я, мой сын с астмой, наш заранее оплаченный отпуск, наши три тысячи двести гривен, отложенные на бензин, — оказались бесплатной службой доставки для торговли моей свекрови.
Сорок килограммов чужих закруток заняли место, где должны были лежать лекарства моего ребёнка.
Внутри будто щёлкнул выключатель. Всё, что копилось годами, вдруг сложилось в одну ясную картину. Грядки, на которых надо было «немного помочь». Старый диван, который мы везли на крыше машины. Деньги, которые Лариса Павловна «обязательно потом отдаст». Просьбы, превращавшиеся в обязанности. И теперь — огурцы вместо ингалятора.
Это была не материнская забота о сыне. Это была отлаженная схема.
Меня использовали давно, спокойно и уверенно. А я сама позволяла это делать, каждый раз уговаривая себя: «Ладно, ещё раз. Ну последний».
Вот он и пришёл. Тот самый последний раз.
— Мам, я потом перезвоню, — Андрей наконец понял, что происходит.
Он резко побледнел и оборвал разговор.
— Виктория, ты чего так смотришь? Поехали уже.
— Сейчас поедем, — ответила я. — Только сначала немного освободим машину.
— Что значит освободим?
В салоне стало так тихо, что слышно было, как щёлкнула крышка бутылки в подстаканнике. Даже Егор снял один наушник и настороженно посмотрел на нас.
— Сынок, посиди минутку, хорошо? — сказала я ему как можно мягче. — Мы сейчас. Хочешь сок? Папа купит.
Я вышла из машины, обошла её сзади и открыла багажник.
А потом начала вынимать ящики.
— Виктория! — Андрей бросился ко мне. — Ты что творишь?!
Я не ответила. Просто поставила первый фанерный ящик на бордюр у края стоянки. Аккуратно, чтобы не разбить. Потом второй. Третий. Стекло внутри глухо звякало при каждом движении. Я таскала их в несколько заходов — все эти сорок килограммов чужого товара, из-за которого у моего сына едва не забрали необходимое лекарство.
Рядом поставила мешок картошки. Сверху пристроила тюки. А клетчатую тележку водрузила на самый верх — как знамя над крепостью, которую наконец-то удалось взять.
Руки ныли от тяжести. Спина тянула. Но внутри у меня было странное, почти непривычное спокойствие. Та дрожь, которая час назад била меня на обочине, исчезла. Я больше не металась и не сомневалась. Я точно знала, что делаю.
— Виктория, это мамины вещи! — Андрей хватался то за голову, то за край багажника. — Ты куда их выставляешь?!
— Никуда, — сказала я, выпрямившись и вытерев ладони о джинсы. — Они останутся здесь. А мы с Егором поедем к морю. Туда, куда собирались три месяца. Без огурцов твоей мамы.
— Ты не имеешь права бросать это посреди трассы! Люди же увидят!
— Пусть смотрят.
Я переставила последний ящик ровнее.
— Мне стыдиться нечего. Это не я загрузила товар вместо лекарств ребёнка.
— Ты вообще понимаешь, что делаешь? Она моя мать!
— А Егор — мой сын.
Я посмотрела ему прямо в глаза.
— И когда утром возник выбор между банками твоей матери и ингалятором моего ребёнка, этот выбор уже был сделан. На парковке. Только сделала его не я.
Андрей запнулся. Открыл рот, словно хотел возмутиться, но тут же замолчал. Сказать ему было нечего. Он сам это понимал.
— Позвони маме, — продолжила я уже тише. — Пусть отправит за товаром того, кому собиралась его продавать. Ирина приедет. За восемьдесят гривен с банки ещё и поблагодарит, что всё стоит у трассы и забирать удобно.
Он стоял бледный, растерянный, переводя взгляд то на меня, то на выставленные ящики. Мимо проходили люди: кто-то оглянулся, кто-то с любопытством посмотрел на нашу композицию из банок, мешков и клетчатой тележки. Андрей сжался, будто именно ему стало невыносимо стыдно.
— А мне что делать? — наконец спросил он.
— Сам решай.
Я открыла заднюю дверь, проверила, хорошо ли пристёгнут Егор, и протянула ему бутылку воды из бардачка.
— Хочешь ехать с нами к морю — садись впереди. Хочешь караулить мамин товар до приезда Ирины — оставайся. Кафе рядом, чай купишь, не пропадёшь.
Я вернулась за руль, опустила стекло и завела двигатель.
Андрей ещё минуту не двигался. Стоял возле ящиков, как сторож у склада, который сам не понимает, кому теперь принадлежит этот склад. Потом достал телефон и начал быстро кому-то писать — пальцы так и прыгали по экрану. После этого молча сел на пассажирское сиденье, отвернулся к двери и даже не посмотрел в мою сторону.
Я вырулила со стоянки обратно на трассу.
В сторону Килии.
Наконец-то — в нашу сторону.
До моря оставалось ещё семь часов пути.
За окнами снова потянулись поля, потом появились низкие холмы, и чем ближе становился вечер, тем сильнее казалось, что впереди нас ждёт уже не дорога, а долгожданное освобождение.