Именно с этого момента и началось то, что сперва, в слепой обиде и ярости, я просто не заметила. А уже потом, прокручивая в голове каждую его фразу, каждый взгляд, каждое движение, поняла: вот они, эти странности, и были главным ответом.
Андрей не стал ничего толком объяснять. Ни одной настоящей причины не назвал. Только повторял одно и то же, словно заучил заранее и боялся отступить хоть на слово:
— Так нужно, Ирина. Поверь, так всем будет лучше. Не мучай меня вопросами, не ковыряй рану. Подпиши — и закончим. Квартира останется тебе, дача тоже. Всё тебе. Я сам туда переберусь, мне много не требуется.
Я срывалась, плакала, хватала его за рукав, требовала сказать правду. А он лишь каменел лицом, стискивал челюсти и отворачивался к окну. И было видно: каждое моё слово бьёт по нему не слабее, чем по мне. Если разлюбил — почему так страдает? Если нашёл другую — отчего глаза у самого красные, будто он вот-вот заплачет?
Не складывалось это у меня в голове. Никак не складывалось.
Когда дети обо всём узнали, дома начался настоящий переполох. Марина прилетела к нам почти сразу, накинулась на отца, кричала, что он старый глупец, что на старости лет совсем разум потерял. Алексей пытался разговаривать спокойно, по-мужски, без крика, но и у него голос дрожал от злости. А Андрей будто закрылся изнутри. Стоял на своём, неприступный, как каменная стена: развод — и всё, точка. Он уедет на дачу, а мы пусть живём дальше. Сказал — как ножом отсёк.
Почти месяц я не ставила подпись. Упрямилась, тянула время, надеялась, что он очнётся, что это какое-то затмение, внезапная дурь, временное помрачение, которое пройдёт так же неожиданно, как и началось. За спиной уже шептались соседки, родственники перезванивались и ахали, Марина с Алексеем извелись от бессилия. А Андрей за эти недели изменился до неузнаваемости: лицо стало серым, под глазами легли тени, плечи опустились. Он почти перестал нормально есть, ходил тихий, потухший, словно сам себе стал чужим.
И всё чаще я ловила на себе его взгляд. Сидит в своём старом продавленном кресле у окна и смотрит. Долго, внимательно, не мигая. Не так, как смотрят на надоевшую женщину, от которой мечтают сбежать подальше. Он будто запоминал меня. Как я прохожу по комнате, как ставлю чайник, как поправляю выбившуюся прядь, как складываю полотенца. Смотрел так, словно хотел набрать этих мелочей впрок — на всю оставшуюся жизнь.
Вот тогда-то в меня впервые и вползло холодное, страшное подозрение.
Я начала присматриваться. Раньше меня ослепляла обида, и я ничего вокруг не видела. А теперь стала замечать то, что Андрей старательно пытался скрыть. Он всё чаще запирался в ванной надолго, и оттуда доносились глухие, пугающие звуки, будто его выворачивало. В ящике с инструментами я случайно увидела упаковки с таблетками — чужие, незнакомые, которых у нас в доме никогда не было. Он худел прямо на глазах: брюки начали висеть на нём мешком, ремень пришлось пробивать заново, потому что старые дырки уже не держали.
Однажды я собирала его пиджак в стирку и нащупала в нагрудном кармане скомканную бумагу. Развернула — медицинская выписка. Половины написанного я не поняла: врачебные каракули, какие-то латинские названия, сокращения. Но одно слово было выведено крупно, сверху, ясно и беспощадно. То самое слово, которое люди стараются не произносить вслух, заменяя его шёпотом: «плохая болезнь», «нехороший диагноз».
У меня будто провалилась земля под ногами. Но виду я не подала. Спрятала бумагу обратно, как лежала, и затаилась.
Через два дня Андрей сказал, что пойдёт в гараж, мол, надо что-то посмотреть в машине. Я дождалась, пока он выйдет, и осторожно пошла следом. Только никакого гаража не было. Он сел в автобус и проехал через весь город. Я ехала за ним, холодея всё сильнее с каждой остановкой.
Вышел он возле высокого серого здания. Я подняла глаза на вывеску — и у меня подогнулись колени.
Онкологический диспансер.
Я опустилась на лавочку в сквере напротив и сидела там, не чувствуя ни рук, ни ног. Смотрела, как мой Андрей, сутулый, постаревший за один месяц на целую жизнь, медленно входит в стеклянные двери. И тогда всё сошлось: и развод, и его молчание, и эти прощальные взгляды, и спрятанные таблетки.