В тот вечер я уже не стала делать вид, будто ничего не происходит. Не стала осторожничать, подбирать слова, ходить кругами. Просто села напротив Андрея, взяла в ладони его тяжёлые, такие знакомые, огрубевшие от работы и вдруг словно состарившиеся руки и тихо, но твёрдо сказала:
— Андрей, я всё знаю. Я была возле диспансера. Больше не обманывай меня. Объясни, зачем тебе развод. Скажи правду, иначе я просто не выдержу.
И тогда мой Андрей — мой упрямый, крепкий, всегда несгибаемый Андрей — вдруг сломался. Он закрыл лицо ладонями и заплакал так, как я никогда в жизни не видела, чтобы он плакал. Его плечи ходили ходуном, пальцы дрожали, дыхание сбивалось. А потом, когда немного смог говорить, он всё мне рассказал.
Полгода назад врачи поставили ему страшный диагноз. Очень тяжёлый. Сказали, что в лучшем случае ему остаётся год, может быть, полтора, но и то — через больницы, мучения, лекарства, через дни, когда он уже не сможет вставать и за ним понадобится постоянный уход. И всё это время мой Андрей, мой родной человек, носил эту беду в себе один. Молчал, чтобы не напугать меня, не свалить на мои плечи этот ужас. И придумал, как ему тогда казалось, единственный честный выход — развестись.
— Ты пойми, Ирина, — говорил он, захлёбываясь слезами, а его большие рабочие руки беспомощно тряслись в моих ладонях. — Я ведь уже не жилец. Ну протяну год, если повезёт, а может, и того меньше. И этот год я буду не жить, а рассыпаться по кускам. Гнить заживо. Ты будешь возле меня ночами не спать, судно выносить, обмывать, кормить с ложки, смотреть, как я от боли зверею и ухожу понемногу, каждый день. А я не хочу этого. Слышишь? Не хочу, чтобы ты видела меня таким. Чтобы запомнила немощным, жалким, беспомощным. Я ведь всю жизнь рядом с тобой сильным был, опорой тебе был. И не хочу остаток твоей жизни в больницах и возле моих горшков сжечь. Ты ещё крепкая, ты ещё поживёшь, внуками порадуешься. Вот я и решил: разведёмся тихо, без шума. Я перееду на дачу, найму там женщину за деньги, чтобы присматривала. И уйду там один, чтобы тебя не мучить и не пугать. А у тебя останется хорошая память обо мне: наша золотая свадьба, фотографии, всё светлое. А не то, как я под себя ходил и выл от боли. Я же люблю тебя, глупая моя, родная. Я ведь не со зла это придумал. Наоборот. Хотел тебя уберечь.
Уберечь меня. Он собирался развестись со мной только для того, чтобы я не стала свидетелем его умирания. Хотел спрятаться на даче и уходить из жизни в одиночку, как раненый зверь уходит в чащу, лишь бы не лечь на меня тяжестью, не стать обузой. Пятьдесят лет нашей любви — и вот такой конец: нелепый, мучительный, неправильный, но рожденный из такой огромной заботы, что у меня будто сердце разорвалось внутри.
Я сидела рядом, сжимала его пальцы и плакала вместе с ним. А потом сказала то, что поднялось во мне не словами даже, а всей душой.
— Андрей, послушай меня внимательно. Пятьдесят лет назад я выходила за тебя не ради красивой золотой свадьбы и не ради праздничных фотографий. Я давала клятву — перед людьми и перед Богом. Быть рядом в радости и в горе, в здоровье и в болезни, пока смерть не разлучит. В болезни, слышишь? Вот она и пришла, эта болезнь. И я тебя в ней не оставлю. И ты не смей меня от себя отталкивать, не имеешь права. Ты думаешь, я побрезгую за тобой ухаживать? Да я тебя на руках носить буду, как ты когда-то носил меня, когда я ногу сломала. Никакого развода не будет. Рви это заявление сейчас же. Сколько нам осталось — год, месяц, день — мы проживём это вместе. Каждый день. До самого конца. Потому что ты мой муж. Потому что я люблю тебя. И не для того мы полвека шли рядом, чтобы в последнюю минуту ты умирал где-то один, на даче, без меня.
Андрей смотрел на меня, и слёзы беззвучно катились по его лицу. Но впервые за весь этот кошмарный месяц в его глазах появилось что-то живое — тихое, растерянное облегчение. Он взял то заявление и разорвал его на мелкие клочки. А я прижала его к себе и держала долго-долго, как держат самое дорогое, что в любую секунду могут отнять.
Нам, как оказалось, было отпущено совсем немного.
