— …всю неделю крутимся как белки в колесе, нам с Андреем тоже нужно хоть немного побыть вдвоем, — бодро объясняла Наталья, уже стаскивая со Степана куртку прямо в прихожей. — Вы с ним в парк сходите, на площадку. Тебе, кстати, движение только на пользу, а то сидишь целыми днями в квартире, вот и разваливаешься.
И Татьяна шла. Тащила за собой увесистый самокат, который Степан через десять минут катания обязательно бросал ей под ноги. Носилась за внуком между качелями и горками, следила, чтобы он не упал, не подрался, не выбежал на дорогу. Ветер бил в лицо, спина ныла, под шапкой становилось жарко, и она украдкой вытирала со лба пот. К вечеру сил не оставалось совсем: добравшись до дома, она буквально опускалась на кровать и лежала, будто ноги ей больше не принадлежали.
Вскоре неожиданно всплыл и денежный вопрос. Получив первую полноценную пенсию, Татьяна несколько дней носила в себе робкую надежду, а потом всё-таки решилась заговорить.
— Сережа, я тут подумала… — осторожно начала она, когда муж сидел перед телевизором. — Теперь у меня есть свои деньги. Хотела бы понемногу отложить и купить нормальный ортопедический матрас. Старый уже ямой провалился, утром спина как доска. И тонометр надо бы заменить, этот совсем чудит.
Сергей оторвал взгляд от выпуска новостей и уставился на нее так, словно услышал какую-то нелепость.
— Таня, ты вообще представляешь, сколько сейчас стоят такие матрасы? — с искренним удивлением спросил он. — У нас коммуналка, еда, хозяйство. Да и Наталья звонила: у них с машиной беда, мотор барахлит. Молодым надо помочь, на ремонт подкинуть.
— Но они оба работают, Сережа, — тихо возразила Татьяна. — У них две зарплаты. А мне здоровье уже не позволяет терпеть. Я ведь сорок лет на ногах…
— Вот именно, отработала, — резко перебил он, и голос его стал жестче. — Теперь ты дома, никуда не мотаешься, живешь, считай, на всем готовом. А я, между прочим, каждый день езжу на работу. Так что не начинай с этими капризами. Твою пенсию будем пускать на квартиру и продукты, а мою зарплату откладывать. Наталье с Андреем помощь нужна. Семья для того и есть, чтобы поддерживать своих.
Татьяна тогда не стала спорить. Привычка молчать, не повышать голос и не перечить мужу сидела в ней слишком глубоко. Еще мать когда-то внушала: «Женщина должна беречь мир в доме». И эта старая установка сработала безотказно. Татьяна перевела часть пенсии на общий счет, сходила в магазин, набрала пакеты продуктов и постаралась больше не думать ни о матрасе, ни о новом тонометре.
Только внутри что-то продолжало сжиматься. Неприятное, тяжелое чувство собиралось под ребрами, будто там медленно наливался свинцовый ком. Татьяна всё чаще ловила себя на том, что смотрит на родных почти со стороны — холодно, с усталым недоумением. Словно только теперь разглядела их по-настоящему.
Наталья привозила уже не только сумки с детскими вещами, но и свое постельное белье: «Мам, у тебя машинка лучше стирает, у нас так не отходит». Сергей перестал даже чашку за собой уносить, оставляя на скатерти липкие чайные круги. Никому из них не приходило в голову спросить, как она себя чувствует, не кружится ли голова, не нужна ли помощь. В их глазах она давно перестала быть человеком со своими болями и усталостью. Она превратилась в удобное домашнее устройство, которое само всё делает и не требует ни отдыха, ни внимания.
Это понимание не обрушилось разом. Оно подбиралось медленно, мучительно, слой за слоем сдирая с нее привычные утешительные мысли. Всю жизнь Татьяна считала себя сердцем семьи, той самой надежной опорой, без которой дом рассыплется. Ей казалось, что ее заботу замечают и ценят. А оказалось — к ней просто привыкли. Как привыкают к горячей воде из крана: пока течет, никто не задумывается, почему она есть и чего стоит, чтобы напор не исчезал.
Перелом случился в последних числах ноября.
День выдался мерзкий, промозглый. С самого утра с неба летела колючая смесь дождя и мокрого снега, ветер гудел в вентиляции и швырял в окна холодные струи. Из-за резкой смены погоды Татьяна проснулась с такой головной болью, будто череп стянули металлическим обручем. В затылке пульсировало, виски ломило, перед глазами то и дело мелькали темные точки.
Она достала старый тонометр — тот самый, который давно жил своей непредсказуемой жизнью, — и с трудом надела манжету. На экране высветилось: сто восемьдесят на сто десять. Татьяна испугалась этих цифр. Выпила таблетку, накапала успокоительного, кое-как добралась до дивана и легла, укрывшись пледом до подбородка. Ее трясло мелкой противной дрожью.
Около двенадцати зазвонил телефон. На экране высветилась Наталья.
— Мам, привет. Слушай, забери Степана из садика часам к четырем, хорошо? — без предисловий начала дочь. — У меня запись на маникюр, Андрей на совещании застрянет. Я потом заеду вечером и заберу его. И приготовь что-нибудь поесть, пожалуйста, а то у нас в холодильнике пусто.
— Наташенька… — Татьяна едва узнала собственный голос: он был слабый, глухой, дрожал на каждом слове. — Мне сегодня очень плохо. Давление высокое. Я до садика не дойду. На улице скользко, меня качает.
В трубке на несколько секунд повисло тяжелое молчание. Но это было не сочувствие — скорее раздражение.
— Мам, ну что ты начинаешь? — наконец сказала Наталья. — Выпей таблетку, полежи полчаса, и всё пройдет. Мне теперь маникюр отменять? Я на эту запись месяц ждала! Ну соберись, пожалуйста. Просто засиделась дома, вот организм и раскис.
— Я не пойду, Наталья. Забирай сына сама, — произнесла Татьяна тихо, но неожиданно твердо и нажала отбой.
Телефон тут же ожил снова. Потом еще раз. Она не стала отвечать, только перевела звук в беззвучный режим и закрыла глаза. Сердце билось так сильно, будто поднялось к самому горлу. Впервые за всю жизнь она сказала дочери «нет». Вина привычно попыталась подступить, но боль оказалась сильнее. Татьяне было настолько плохо, что переживать из-за чужого маникюра у нее просто не осталось сил.
К вечеру лекарство немного сбило давление, но слабость никуда не делась. Подниматься она не стала. Лежала в мутной полудреме, слушая, как дождь барабанит по стеклу и как за окном воет ветер.
В половине седьмого в прихожей щелкнул замок. Вернулся Сергей.
Как обычно, он вошел шумно: громко снял обувь, швырнул ключи на тумбочку, прошел в кухню тяжелыми шагами. Татьяна слышала всё из комнаты. Сначала хлопнула дверца холодильника. Потом звякнула крышка кастрюли — пустой, давно вымытой и поставленной на плиту просто по привычке.
Через минуту шаги приблизились к спальне. Сергей остановился на пороге и посмотрел на жену, лежавшую под пледом. На его лице смешались возмущение и неподдельное недоумение, будто он столкнулся с чем-то совершенно невозможным.
— Я чего-то не понял, — произнес он резко. — А ужин где? Почему в квартире темно и ничего не готово?
Татьяна медленно разлепила веки, повернула к нему голову и встретилась с ним взглядом.
— Я заболела, Сережа. С утра давление почти под двести. Я встать не могу.
Сергей раздраженно цокнул языком, вошел в комнату и щелкнул выключателем. Резкий верхний свет ударил Татьяне в глаза, и она болезненно зажмурилась.