Смотрели на пустующие кабинеты, на потёки на потолке, появлявшиеся всякий раз после оттепели, на старую печь, которую приходилось кормить то углём, то сырыми дровами, и только молча качали головами. В Володарке к тому времени жило уже меньше сотни человек: в основном пожилые люди да несколько упрямых семей, которые цеплялись за родную землю, будто за последнюю соломинку.
Но школа всё равно не закрывалась.
И держалась она лишь потому, что Татьяна Сергеевна снова и снова обивала пороги районного отдела образования. Она заходила в кабинеты чиновников и упрямо повторяла:
— У меня есть дети. Да, их мало. Но они живые, настоящие. И я за них отвечаю.
Она добиралась и до главы райадминистрации, и в сельсовет, и даже в областной совет отправляла письма — писала их от руки, аккуратным учительским почерком, на обычных тетрадных листах в клетку. Её выслушивали, тяжело вздыхали, разводили руками:
— Татьяна Сергеевна, ну какие у вашей школы перспективы? В одном классе один ребёнок, в другом — двое. Это же экономически невыгодно.
А она спокойно, но твёрдо отвечала:
— Тогда войдите в класс. Посмотрите этим детям в глаза и скажите им сами, что они невыгодные.
Но в классы они не заходили. У них всегда находились дела поважнее.
А Татьяна Сергеевна оставалась. Одна на всю Володарку. Единственная учительница, директор, завуч и уборщица в одном лице. Она вела уроки, заполняла журналы, сама мыла коридоры и классы, сама заготавливала дрова для школьной печи. Тяжёлый топор едва слушался её рук, но она всё равно поднимала его и с упорством раскалывала чурки на поленья.
На олимпиады в район она тоже возила ребят сама. Иногда удавалось поймать попутную машину, иногда ехали в кузове старенького грузовика, дрожа от холода и кутаясь в потёртое одеяло. В дорогу она обязательно собирала им бутерброды с вареньем и наливала в термос горячий чай, чтобы дети не продрогли по пути.
Был у неё и муж — Анатолий Павлович. Человек деревенский, крепкий, обстоятельный, привыкший не жаловаться на жизнь. Познакомились они когда-то на танцах в сельском клубе, ещё в те времена, когда клуб стоял целый и по вечерам в нём играла музыка. Он тогда пришёл с гармонью под мышкой — высокий, застенчивый, немного неловкий. Увидел молодую учительницу и растерялся так, что долго не решался подойти.
Потом всё-таки появился в школе. Сказал, будто бы хочет посмотреть расписание, хотя Татьяна Сергеевна сразу поняла, что пришёл он вовсе не за этим.
— Анатолий, у тебя же детей нет, — смеялась она.
Он краснел, мял кепку в руках и молчал.
Через год он сделал ей предложение прямо на школьном крыльце, при ребятишках. Дети визжали, свистели, хлопали в ладоши, а Татьяна Сергеевна смеялась и плакала одновременно.
Анатолий Павлович работал на пилораме, пока её не закрыли. Потом устроился водителем на молоковоз: затемно вставал, в четыре утра уже заводил машину, вёз бидоны в райцентр, мёрз в кабине, но никогда не ворчал. Он терпел её вечную занятость, стопки тетрадей на столе, учеников, которые могли просидеть у них дома полдня, пока их родители были то на работе, то в запое. По утрам приносил жене чай в постель, ремонтировал школьные парты, подкрашивал доску, чинил двери и окна. Он был её надёжной стеной, молчаливой поддержкой, человеком, на которого можно было опереться в любой беде.
— Ты бы хоть о себе иногда подумала, — бурчал он по вечерам, когда она до полуночи сидела под лампой над тетрадями с красной ручкой. — Платят тебе слёзы, а не зарплату. А ты себя жжёшь, будто свечку.
— Толик, — отвечала она, не отрываясь от работы, — если не я, то кто? Кто им буквы покажет? Кто даст понять, что за этой глушью есть большой мир? Они ведь здесь никому, кроме меня, по-настоящему не нужны.
Она никогда не произносила громких речей и не считала себя героиней. Просто жила так, как считала правильным. Учила. Приходила в школу каждый день. Была рядом с детьми — утром, днём, вечером, столько, сколько требовалось.
Самый страшный год настал, когда ей исполнилось шестьдесят.
Слабость она замечала уже давно. Порой темнело в глазах, и ей приходилось хвататься за стену, пережидая, пока перед лицом перестанут плавать чёрные круги. Иногда в груди появлялась тягучая, тяжёлая боль. Татьяна Сергеевна списывала всё на усталость, недосып, переменчивую погоду, сырой ветер со стороны речки и давление, которое скакало при каждой оттепели.
Анатолий Павлович не раз просил её поехать к врачу.
— Схожу, Толик, схожу, — отмахивалась она. — Вот четверть закончу, тогда и займусь собой.
Но до конца четверти она не дотянула.
Ей стало плохо прямо на уроке, у доски, на глазах у детей.
В тот день она объясняла задачу о двух пешеходах, которые двигались навстречу друг другу. Взяла мел, собиралась написать слово «скорость», но вдруг грудь пронзила такая резкая боль, будто сердце сдавили железными клещами. Ноги ослабли, мел выпал из пальцев, она успела только тихо всхлипнуть и медленно осела на пол.
Дети, к счастью, не потерялись. Старшие — Дмитрий и Ирина — бросились за фельдшером. Младшие побежали к Анатолию Павловичу: он как раз ремонтировал крыльцо через пару домов от школы. Полина подскочила к учительнице, осторожно приподняла её голову и положила себе на колени. Гладила по волосам и шептала сквозь слёзы:
— Татьяна Сергеевна, не умирайте, пожалуйста… Только не умирайте.
Фельдшер прибежал минут через пять. Проверил пульс, взглянул на побледневшее лицо, на посиневшие губы — и сразу понял: инфаркт. «Скорая» добиралась три часа, потому что дороги развезло после дождей и тающего снега.
Всё это время Татьяна Сергеевна лежала на полу в классе, укрытая чьей-то курткой. Бледная, почти неподвижная, но живая. Дети стояли вокруг, держались за руки и плакали тихо, боясь потревожить её даже рыданием. Анатолий Павлович сидел рядом, сжимал её ладонь и всё повторял:
— Держись, Таня. Держись, родная. Я с тобой.
В районной больнице диагноз подтвердили: обширный инфаркт. Врач сказал, что сердце у неё крепкое, выносливое, но и у такой силы есть предел. Нужна операция. Срочная. Делать её могли в областном центре, в кардиохирургии, но там — очереди, направления, квоты, бумаги. Ждать предлагали месяц, а месяц в её состоянии был слишком большим риском.
Если делать платно, требовалось сорок восемь тысяч гривен. Для сельской учительницы с зарплатой около шести тысяч гривен это была сумма почти недосягаемая.