Для их семьи эти деньги были не просто большой суммой, а чем-то вроде стены, которую невозможно сдвинуть голыми руками.
Анатолий Павлович первым делом продал старый мотоцикл, к которому был привязан почти по-детски. Он берег его годами: по воскресеньям вымывал до блеска, вечерами перебирал детали, смазывал, подтягивал, будто ухаживал не за железом, а за живым существом. Следом ушла зимняя резина, потом — охотничье ружьё, оставшееся от отца. Всё, что можно было превратить в деньги, он вынес из дома без лишних слов. Так удалось собрать около шестнадцати тысяч гривен. До нужной суммы всё равно оставалась пропасть.
Тогда он решился на то, чего боялся больше всего, — пошёл просить. Не для себя, для Татьяны Сергеевны, но от этого стыд не становился меньше. Анатолий Павлович переходил от двора к двору, останавливался у калиток, стучал, заходил в хаты, снимал шапку и, не глядя людям в глаза, произносил почти одно и то же:
— Татьяне совсем плохо. На операцию нужны деньги. Кто сколько сможет…
Он говорил коротко, будто каждое лишнее слово причиняло боль, и сразу уходил, опустив голову. Просить было мучительно, унизительно, но другого выхода у него не осталось.
Впрочем, в Володарке уже всё знали. В селе новости не идут — они летят. Едва Татьяну Сергеевну увезли в больницу, к вечеру об этом шептались у колодцев, возле заборов, на лавках у домов. Женщины переговаривались вполголоса, мужчины молча курили, уставившись в землю. Громко никто не обсуждал: каждый понимал, что случилась беда.
Первой к ним пришла тётя Галина, бывшая доярка, давно уже пенсионерка. Согнутая годами, в тёплом платке, с палкой в руке, она медленно поднялась на крыльцо и попросила позвать Анатолия Павловича. Потом достала из кармана носовой платок, аккуратно развязала узелок. Внутри лежали купюры — мятые, старенькие, явно пересчитанные не один десяток раз. Двадцатки, полтинники, сотни. Всё, что она откладывала себе «на последний путь».
— Анатолий, — сказала она дрожащим голосом, — я вот собирала понемногу. Только скажи, зачем мне теперь копить? Внуки в городе, им до меня дела нет. А Татьяна Сергеевна моему Егорке дорогу в жизнь показала. Он у неё учился, читать начал, потом институт окончил. Сейчас инженер, в Харькове живёт. А я сама ведь и строчки толком не прочитала. Бери. Ей сейчас нужнее.
После неё появился Владимир. Тот самый Владимир, который когда-то, много лет назад, просил Татьяну Сергеевну не уезжать из села. Теперь он был председателем сельскохозяйственного кооператива — крупный, широкоплечий, с обветренным красным лицом и огромными ладонями. Он молча положил на стол пачку купюр, стянутую резинкой.
— Мужики собрали, — хрипло объяснил он, шмыгнув носом. — Тут двенадцать тысяч гривен. Я на трактор откладывал, ремонт хотел делать. Да подождёт трактор. Татьяну Сергеевну надо вытаскивать. Без неё Володарка уже не Володарка. Кто детей учить будет? Кто им покажет, что человеком надо оставаться?
А потом люди начали приходить один за другим. Кто приносил двести гривен, кто четыреста, кто тысячу с лишним. Пришла Наталья, молодая мать, когда-то тоже ученица Татьяны Сергеевны. Теперь она уже водила в школу своего сына Матвея. Наталья положила на край стола восемьсот гривен — всё, что копила на новый телевизор.
— Это ей, — сказала она, и глаза у неё блестели от слёз. — Мы перед ней в долгу. Я ведь росла совсем дикой, пока она за меня не взялась. Теперь и заявления могу написать, и в интернете разобраться, и счета оплатить. А не она — сидела бы до сих пор, как моя свекровь, ни читать, ни понять ничего.
Кто-то принёс тонкую золотую цепочку, старую, потёртую.
— Сдайте, Анатолий Павлович. Мне не жалко. Всё равно куда мне её носить в селе?
Другой оставил банку мёда и листочек с неровными буквами:
«Продайте. Мёд хороший, липовый. Должны взять дорого».
Ещё кто-то притащил из кладовки старый самовар: сказал, что его можно сдать на металл. Анатолий Павлович принимал всё — деньги, вещи, записки, обещания. Он аккуратно заносил каждую помощь в школьную тетрадь в клетку, потому что хотел потом вернуть, если сможет. А глаза у него всё время были мокрые, хотя он упрямо отворачивался и твердил себе, что мужчинам плакать не положено.
Через сутки в доме Татьяны Сергеевны лежало уже больше сорока тысяч гривен. До операции не хватало всего восьми.
Тогда Владимир сел в свой старенький внедорожник, который держался, казалось, только на честном слове, проволоке и герметике, и поехал в район. Сначала — в отдел образования. Потом — в администрацию. Затем — к депутатам, которых смог застать. В каждом кабинете он рассказывал одну и ту же историю, без красивых слов и жалости напоказ, просто как есть:
— У нас одна учительница на всё село. Сорок лет детей учит. Наших детей, наших внуков, уже и правнуков некоторых. Она их из грязи вытаскивала, от пьянства отводила, из темноты выводила. Она свет для нас, понимаете? Зовут её Татьяна Сергеевна. Если она умрёт, мы себе этого не простим. Помогите. Ради Бога, помогите.
В администрации посмотрели на его измятую рабочую одежду, на руки, въевшиеся соляркой, на уставшее лицо и пообещали «разобраться». В районной газете его выслушали внимательнее. Журналистка записала всё почти дословно, нашла в архиве старую фотографию и уже на следующий день выпустила материал на первой полосе. Заголовок был всего из одного слова: «Учительница». Под ним — выцветший снимок, где Татьяна Сергеевна стоит с букетом ромашек, молодая, светлая, в простом ситцевом платье, и улыбается так, будто впереди у неё целая жизнь.
Эту газету увидел предприниматель из областного центра, владелец сети автозаправок. Он сам когда-то учился в маленькой сельской школе. Его первую учительницу звали иначе — Надежда Степановна, — но суть он понял сразу. Он позвонил в редакцию, попросил номер карты и перевёл недостающие восемь тысяч гривен. Только добавил:
— Передайте, что это от бывшего ученика. Не важно какого. Важно, что такие учителя бывают.
Когда Анатолию Павловичу сказали, что вся сумма собрана, он долго сидел неподвижно, глядя в облупленную стену. Будто не сразу поверил, что беду действительно удалось отодвинуть хотя бы на шаг. Потом он поднялся, поехал в больницу, сел рядом с женой и взял её за руку — холодную, тонкую, с иглами капельниц.
— Таня, всё, — тихо сказал он. — Деньги есть. Тебя повезут. Операцию сделают. Ты будешь жить.
Она слабо улыбнулась. Бледное, осунувшееся лицо вдруг стало спокойнее.
— Толя… откуда?
— Люди собрали, — ответил он, сжимая её пальцы. — Все понесли кто что мог. И мотоцикл, и ружьё, и тётя Галина, и Владимир, и газета, и один человек из города. Ты им нужна, Таня. Слышишь? Всем нужна. Без тебя Володарка осиротеет. Ты ведь держишь это село.
Утром Татьяну Сергеевну увезли в операционную, а для Анатолия Павловича начались самые долгие часы в его жизни.