Среди них были люди, остро нуждавшиеся в разговоре и отклике. Были и совершенно здоровые читатели — те, кому просто нравилось, как он пишет. Они не догадывались, что за текстами стоит человек с инвалидностью, и потом неловко удивлялись, когда правда открывалась.
За пределами квартиры Дмитрий существовал иначе. Там он был не диагнозом и не телом, прикованным к креслу. Он был автором, человеком с голосом, собеседником, с которым считались.
А в глазах матери он всё так же оставался маленьким мальчиком.
И в этом заключалась вся их беда.
— Дмитрий, дай я подушку поправлю.
— Мам, она нормально лежит.
— Да нет же, съехала совсем. Сейчас я. Вот так лучше. И одеяло подоткну, от окна тянет.
— Не нужно, мам.
— Нужно. Ты у меня один, кто о тебе позаботится, если не я?
Дмитрий сжимал челюсти и не отвечал.
Ему было тридцать три года. Он давно уже был взрослым мужчиной. У него имелись постоянные читатели, переписки, задумки на будущее — он собирался взяться за большой роман. Иногда ему даже платили за публикации: небольшие, почти символические гонорары от интернет-журналов. Но для Марины Сергеевны он по-прежнему был беспомощным младенцем, которого надо накормить, умыть, укрыть, переложить, согреть и защитить от всего на свете.
Она не давала ему пространства даже на несколько минут. Могла войти без стука, заглянуть через плечо в открытое окно переписки, сама определяла, что ему сегодня есть, во сколько ложиться, какие таблетки принимать и когда делать перерыв. Стоило Дмитрию попытаться возразить, как мать сразу замыкалась в обиде. И именно это было тяжелее любых ссор. Потому что её обида превращалась в тягучее молчание. Молчание — в мученический взгляд. А этот взгляд неизбежно ложился на него тяжёлым чувством вины.
— Ты жестокий, Дмитрий, — тихо произносила она, и в голосе её появлялась дрожь. — Я ради тебя всю жизнь отдала. От всего отказалась. Замуж не пошла. Детей больше не родила. А ты…
После таких слов он умолкал. Возразить было нечего. Она и правда прожила свою жизнь вокруг него. Это была не ложь, не преувеличение, не манипуляция с пустого места. Это была правда. Только правда эта давила на грудь так, что невозможно было вдохнуть.
Он одновременно любил её и ненавидел. Любил — потому что она была его матерью. Потому что она действительно принесла в жертву почти всё, что могла. Потому что без её рук, терпения и упрямства он, возможно, просто не выжил бы. И ненавидел — потому что эта жертва обернулась для него клеткой. Потому что её любовь не оставляла ему ни щели для воздуха. Потому что рядом с ней он чувствовал себя не сыном, а делом всей жизни, вечным проектом, оправданием её одиночества и отказа от себя.
Жить внутри этого было невыносимо.
Однажды зимой, вскоре после того как Дмитрию исполнилось тридцать три, за окнами уже вторые сутки шла метель. В тот день к ним пришла участковая врач.
Она осмотрела Дмитрия, измерила ему давление, что-то записала в карту. А затем, когда Марина Сергеевна провожала её к выходу, вдруг остановилась у двери и сказала почти шёпотом:
— Марина Сергеевна, вам бы самой поберечься. Давление почти двести. Вам нужно в больницу, хотя бы обследоваться.
— В больницу? — Марина даже не растерялась, будто речь шла о чём-то совершенно невозможном. — А Дмитрий?
— Дмитрию тридцать три года, — осторожно ответила врач. — Есть социальная помощь. Можно оформить сиделку. Хотя бы на время.
— Чужую женщину к Дмитрию? — Марина Сергеевна посмотрела на неё так, словно услышала безумие. — Вы сами понимаете, что говорите? Он же без меня не справится.
— Справится, — негромко сказала врач. — Попробуйте хотя бы допустить такую мысль.
Врач ушла, а её слова остались в квартире, как сквозняк, который невозможно закрыть форточкой.
Вечером Дмитрий сидел в своём кресле у компьютера. На экране мигал курсор, но он долго не печатал. Потом повернул голову к матери и произнёс:
— Мам. Присядь. Нам надо поговорить.
— О чём, Димочка?
— Пожалуйста, сядь.
Она опустилась на самый край стула, как делала всегда. Спина ровная, ладони на коленях, всё тело напряжено и готово в любую секунду вскочить: подать, поправить, укрыть, помочь.
— Мама, — начал Дмитрий тихо, но в его голосе впервые за долгое время появилась твёрдость. — Ты разрушила свою жизнь. Из-за меня.
— Что ты такое говоришь, Дмитрий…
— Подожди. Дай мне договорить. — Он поднял руку, ту самую слабую, непослушную, которой обычно с трудом удерживал ложку. Но сейчас рука почти не дрожала. — Ты отдала мне всё. Без остатка. Больше тридцати лет ты не живёшь своей жизнью, ты только обслуживаешь мою. Ты перестала быть женщиной, человеком, собой. Ты стала моей сиделкой, моей няней, моей тенью. Ты отказалась от любви, от семьи, от желаний, от собственного будущего. А потом сделала меня смыслом этой жертвы. А я устал.