Я не способен быть для тебя единственным смыслом, слышишь? Не выдерживаю. Просто больше не могу.
Он осёкся, будто все силы разом покинули его. Несколько секунд Дмитрий только тяжело дышал. Марина сидела напротив, оцепеневшая, не в силах ни пошевелиться, ни ответить.
— Я злюсь на тебя, — произнёс он глухо. — Даже ненавижу. За эту любовь, от которой мне нечем дышать. За то, что ты, глядя на меня, видишь не сына, а памятник собственной жертве. За то, что каждый мой вдох будто должен быть согласован с тобой. Ты хоть раз спрашивала, чего я сам хочу? Не что мне дать — таблетки, еду, судно, чистую рубашку. А именно чего хочу я. Кто я для себя. О чём думаю. Ты знаешь, про что та повесть, над которой я три года сидел? Не знаешь. Ты её даже не открыла. Тебе же было некогда. Ты была занята самым важным делом — посвящала мне свою жизнь.
Он снова умолк. В комнате повисла такая тишина, что слышно было, как негромко шумит системный блок на столе и как за окном ветер швыряет в стекло мокрый снег.
— Дмитрий… — едва слышно выдохнула Марина.
— Мам, пожалуйста, — теперь он говорил уже тише, без прежнего ожесточения, и от этого слова резали ещё больнее. — Отпусти меня. И себя тоже отпусти. Ты ведь ещё жива. У тебя ещё осталось время. Прошу тебя. Если ты правда меня любишь, начни жить не рядом со мной, не вместо меня, а для себя.
В ту ночь Марина Сергеевна так и не сомкнула глаз.
Она лежала на своей узкой кровати, смотрела в тёмный потолок и впервые за долгие тридцать с лишним лет думала о сыне иначе. Не о том, что завтра его надо вести на массаж. Не о том, что заканчиваются лекарства. Не о простынях, которые пора сменить, и не о расписании кормлений. Перед ней снова и снова вставали его слова.
«Ты не живёшь. Ты стала функцией».
Марина вспоминала себя двадцатичетырёхлетней. Ту прежнюю Марину — с густой косой почти до талии, с звонким смехом, на который оборачивались парни на танцах в сельском клубе. Она ведь когда-то любила петь. Могла на рассвете выбежать босиком в траву, мокрую от росы. Читала Тургенева и рыдала над «Асей», будто речь шла о её собственной судьбе. Где осталась та девушка?
Её не стало. Она постепенно растворилась в рецептах, справках, больничных кабинетах, массажах и бесконечных очередях. В слове «надо», которое стало главным законом. В вечном «Дмитрию необходимо». В постоянном «кто, если не я».
И виноватых в этом не было. Не Дмитрий — он не просил появляться на свет больным и беспомощным. Не муж, который однажды не выдержал и ушёл, потому что оказался слабее обстоятельств. И не она сама — Марина всегда поступала так, как считала правильным. Только где-то внутри этого правильного, обязательного, самоотверженного исчезла живая женщина. Осталась привычка служить.
Ближе к рассвету она поднялась. Подошла к зеркалу и долго, почти с испугом, вглядывалась в своё отражение. Седые волосы, сеть морщин у глаз, опущенные уголки губ. Потухший взгляд. Домашнее платье — то самое, что было на ней вчера, неделю назад, месяц назад. Она даже не могла вспомнить, когда покупала себе что-нибудь новое. Не сыну — себе. Не лекарство, не бинты, не очередную мазь. А просто красивую вещь. Для радости.
И тут Марина заплакала.
Не тихо, не сдержанно, как плачут уставшие женщины по ночам, чтобы никого не разбудить. Она рыдала горько, с надрывом, всем телом, будто вместе со слезами из неё выходили годы. Плакала по той Марине, которую потеряла. По жизни, которой не случилось. По правде, которую ей пришлось услышать от собственного сына: она действительно душила его своей любовью. Не из жестокости. Не от злого сердца. Из желания спасти, защитить, удержать. Но всё равно душила.
Утром всё началось как обычно. Она приготовила Дмитрию завтрак, помогла умыться, поправила подушки, пересадила его к компьютеру. Те же движения, те же чашка, полотенце, ложка, кнопка на клавиатуре. Но когда Марина Сергеевна надела пальто и взяла с тумбочки сумку, Дмитрий вдруг внимательно посмотрел на неё. Будто заметил то, чего не видел прежде: мать была всё та же, и всё же в ней что-то сдвинулось.
— Мам, ты куда собралась?
— В магазин, — ответила она. Потом задержалась у двери и добавила: — И ещё кое-куда загляну. Сегодня могу немного задержаться. Недолго. Ты справишься без меня?
— Справлюсь, мам.
Он сказал это спокойно, почти буднично. Но Марина уловила в его голосе едва заметную дрожь. Не страх. Не обиду. Скорее осторожную надежду. Ту самую, о которой он говорил ночью. Надежду, что она наконец начнёт отпускать его.
Она вышла из дома.
Стоял конец марта. Солнце уже грело по-весеннему, с крыш тонкими струйками стекала вода, сосульки позванивали капелью, а снег у обочин просел, потемнел, напитался грязью. В воздухе держался особый запах ранней весны — тревожный, сырой, живой, словно весь мир затаил дыхание перед пробуждением.
Марина шла по деревенской улице медленно, без привычной спешки. Впервые за много лет её никто не подгонял изнутри. Дмитрий не погибнет за эти полчаса. Не случится беды, если она не будет рядом каждую минуту. Он взрослый. Он справится.
Возле магазина она увидела палатку с цветами.