Спокойную, почти безликую мелодию — такую, которая не трогает лишнего и не вытаскивает наружу боль. Потом открутила крышку термоса, плеснула в неё горячий чай и осторожно протянула Полине.
Та сделала маленький глоток и скривилась:
— Горчит.
— Зато в себя приводит, — Наталья чуть улыбнулась и достала из бардачка шоколадный батончик. — После суток на ногах это иногда важнее вкуса.
Полина взяла шоколадку, но есть не сразу стала. Она вдруг всмотрелась в Наталью иначе — внимательнее, будто только теперь по-настоящему разглядела человека рядом.
— Ты всегда так живёшь? — спросила она после паузы. — Сутки работаешь, а потом ещё дома всё тянешь?
— Почти, — честно ответила Наталья. — Только работа мне понятна. Там всё прямее: больно — лечишь, человек не дышит — помогаешь. А дома… — она устало повела плечом. — Дома всё не так просто.
Полина тихо фыркнула, но прежней колючести в этом звуке уже не было. Скорее, она узнала в этих словах что-то своё.
— Непросто, когда внутри всё болит, — произнесла она почти шёпотом. — А снаружи будто ничего.
Наталья молча кивнула. И в тот миг вдруг ясно поняла: дело не в нотациях, не в запретах и не в попытках «воспитать». Иногда человеку нужно только одно — чтобы кто-то признал: ему тяжело, и это видно.
Но хрупкое перемирие продержалось недолго. Спустя несколько дней напряжение снова стало сгущаться. Однажды утром Артём, не глядя на Наталью, резко бросил:
— Сегодня пойдёшь на родительское собрание. Я не смогу, у меня смена.
Наталья застыла, так и не донесла ложку до рта.
— В каком качестве я туда должна идти? — спросила она ровно. — Я ей не мать. Даже не родственница.
— Мы живём под одной крышей, — пальцы Артёма заметно подрагивали. — Ты же видишь, что творится. С тобой она хотя бы разговаривает, а меня вообще будто не существует.
— То, что она со мной иногда говорит, не означает, что я должна решать всё за тебя, — Наталья положила ложку на стол. — Полина — твоя дочь, Артём. И ответственность тоже твоя.
— Я больше не могу быть во всём виноватым один! — он ударил ладонью по столешнице, чашка дрогнула и звякнула. — Я стараюсь, делаю что могу, но ничего не помогает!
— Потому что подростка нельзя переделать под себя, — Наталья говорила спокойно, хотя внутри уже закипала. — Его можно либо доломать, либо попытаться услышать. А ты всё время только давишь.
— А ты просто уходишь в сторону! — сорвался он. — Делишься умными словами и делаешь вид, что это тебя не касается!
— Потому что это не моя роль, — её голос стал холодным. — Я согласилась на то, что Полина будет жить с нами. Но я не давала согласия становиться ей вместо матери.
Артём замер, словно фраза ударила его не словами, а чем-то тяжёлым.
— Значит, тебе всё равно? — спросил он уже тише.
— Нет, не всё равно, — Наталья поднялась и отодвинула стул. — Мне небезразличен ты. И она тоже. Но я не стану изображать человека, который способен заменить ей то, чего у неё сейчас нет.
Она взяла сумку, быстро накинула куртку.
— Я выйду, — добавила она уже мягче. — Не на собрание. Просто пройдусь и подышу. Вернусь, когда смогу разговаривать спокойно, без крика.
И ушла, оставив Артёма одного посреди кухни — растерянного, злого и обиженного одновременно.
Вечером Наталья сидела у своей подруги Ирины, держала в ладонях кружку горячего морса и пыталась разложить по местам собственные мысли.
— Он ждёт, что я стану тем, кем не являюсь, — говорила она, глядя в тёмно-красную жидкость. — Хочет переложить на меня эту роль, потому что сам не справляется. Но если я соглашусь, я начну терять себя. А если откажусь — он решит, что мне плевать. В общем, я совсем не понимаю, как правильно.
Ирина слушала внимательно и не перебивала. Потом спросила негромко:
— А Полина? Что у тебя к ней?
Наталья задумалась.
— К ней… — она долго искала точное слово. — Наверное, жалость. И уважение тоже. Она держится как умеет. Злится, потому что боится не выдержать. Как и мы все, только по-своему.
— Тогда равнодушной тебя уже не назовёшь, — сказала Ирина. — Ты просто не хочешь становиться спасателем. И это нормально.