Дарья, как никто другой, умела слушать — не перебивая, не торопя, не вставляя дежурных советов. Она была моей сестрой, одним из самых родных людей в мире после мамы, дочери и Романа.
Глава 2
Неделя тянется в привычном школьном круговороте: стопки тетрадей на проверку, бесконечные сообщения в родительских чатах, мелкие конфликты, отчеты, разговоры, от которых к вечеру начинает звенеть в голове. Роман за эти дни дважды возвращается со службы очень поздно, уже почти ночью. Садится на кухне, молча ужинает, потом еще долго листает на планшете какие-то служебные документы, хмурясь и будто уходя мыслями куда-то далеко.
Я не задаю лишних вопросов. Не потому, что мне все равно, а потому, что давно научилась чувствовать границу, за которую он не хочет пускать никого. Даже меня.
И все же пятницу я жду почти с нетерпением. Не в ожидании чуда, не из-за надежды, что вдруг все вокруг станет легче и понятнее. Просто мне до боли хочется хотя бы на один вечер выбраться из этого замкнутого круга, где работа сменяется домом, дом — усталостью, а усталость — новым утром. Хочется надеть красивое платье, выпить бокал хорошего вина, услышать смех знакомых людей и побыть среди тех, кого знаю едва ли не всю жизнь.
Дарья заранее заказала небольшой зал в ресторане за городом. Место было камерное, теплое, с темным деревом на стенах, мягким золотистым светом и живыми цветами на каждом столике. Я уже бывала там раньше и отлично помнила: готовят там так, что потом еще долго вспоминаешь вкус каждого блюда. Впрочем, Дарья вообще всегда умела выбирать лучшее. У нее было почти врожденное чувство стиля: она замечала мельчайшие детали, умела расставить акценты и даже самый обычный семейный праздник превращала во что-то эффектное, продуманное, будто маленькое представление.
Мы с Романом подъезжаем к ресторану ровно к семи. На нем темно-синий костюм строгого кроя, без галстука. Он выглядит настолько собранно, уверенно и внушительно, что я на мгновение замираю еще дома, в прихожей, пока он надевает пиджак.
— Ты чего остановилась? — спрашивает он, даже не поворачивая головы, но, как всегда, точно уловив мой взгляд.
— Любуюсь, — отвечаю я честно. — Ты сегодня потрясающе выглядишь.
Роман оборачивается и неторопливо смотрит на меня. На мне бордовое платье из плотного шелка — то самое, купленное месяц назад без особого повода и все это время ожидавшее своего часа в шкафу.
— И ты, — произносит он коротко.
Без красивых фраз, без рассыпанных комплиментов. Но я знаю Романа: если он сказал, значит, действительно так думает.
В зале к нашему приезду уже собралась почти вся компания. Мама сидит за большим столом рядом с тетей Натальей и дядей Андреем — родителями Дарьи. Они втроем о чем-то оживленно разговаривают, но, заметив нас в дверях, мама сразу поднимается. Она идет навстречу, обнимает меня, целует в щеку, а потом тянется к Роману.
— Роман, наконец-то вы выбрались, — говорит она с такой неподдельной радостью, что у меня теплеет на душе. — Я уже думала, служба опять вас не отпустит.
— Сегодня обошлось, Вера Павловна, — сдержанно отвечает Роман, наклоняясь к ней. Он позволяет поцеловать себя в щеку и легко приобнимает маму за плечи.
С ней он всегда мягче. Не так, как с другими людьми. В этом нет показной учтивости или семейной игры на публику. Он правда уважает ее — глубоко, спокойно, по-настоящему.
Мы проходим к столу и занимаем свои места. Гостей набралось около двадцати человек: Дарьины подруги, несколько коллег, родственники с обеих сторон. Сама именинница появляется спустя минут десять — в ярко-красном платье, которое невозможно не заметить, с идеальной укладкой и крупными серьгами с янтарем. Она выглядит великолепно. Дарья вообще всегда знала, как подать себя: как войти, как улыбнуться, как повернуть голову, чтобы все взгляды на секунду задержались именно на ней.
Она легко перемещается по залу, смеется, принимает букеты, благодарит за подарки, обнимает гостей. Такая сияющая, шумная, безупречная — именно такой ее привыкли видеть окружающие.
Ко мне она подходит почти в самом конце. Обнимает за плечи, и в эту секунду я вдруг отчетливо ощущаю странность этого жеста. Все правильно: руки на месте, улыбка на лице, поздравительная суета вокруг. Но в самом объятии нет тепла. Оно будто выверено, выполнено как обязательный пункт. Словно между нами незаметно поставили прозрачную перегородку.
— Марин, ты хорошо выглядишь, — говорит Дарья, слегка отстраняясь и скользя взглядом по моему платью.
В ее голосе есть что-то едва заметное, но неприятное. Не злость — нет, слишком прямолинейно. Скорее усталое раздражение, спрятанное под улыбкой. Или обида, причины которой я не знаю.
— Спасибо, Даш. С днем рождения тебя, — отвечаю я.
Она улыбается коротко, почти машинально, и тут же уходит к другим гостям. Я смотрю ей вслед и чувствую, как внутри оседает что-то тяжелое, мутное.
Последние полгода мы и правда стали общаться значительно меньше. Раньше могли созвониться среди недели просто так, без повода. Встретиться после работы на кофе, пройтись по магазинам, пожаловаться друг другу на усталость, посмеяться над ерундой. А потом все постепенно расползлось. Сначала один пропущенный звонок, потом другой. Потом редкие сообщения, сухие ответы, вечное «созвонимся позже». Я объясняла это ее новой работой, разводом, нервами, естественной потребностью побыть одной.
Но сейчас, наблюдая, как Дарья легко смеется с подругами и за полчаса ни разу не ищет меня взглядом, я понимаю: дело не только в занятости. Что-то изменилось в ней самой. А я, похоже, пропустила момент, когда это случилось.
После развода Дарья стала другой — резче, колючее, как будто внутри у нее поселилась постоянная горечь. Ее язвительность и раньше была частью характера, но тогда она казалась безобидной, почти привычной. Теперь же в некоторых ее словах проскальзывает нечто другое. Иногда мне чудится зависть. Глухая, тяжелая, плохо скрытая.
Я тут же одергиваю себя. Мне стыдно даже думать так о сестре. Это некрасиво, мелочно, неправильно. Но мысль упрямо возвращается, особенно когда тетя Наталья, уже заметно разомлевшая от вина, вдруг громко говорит через весь стол:
— Ох, Вера, повезло же твоей Марине, — с широкой улыбкой произносит она, кивая в сторону Романа, который в этот момент спокойно беседует с дядей Андреем об охоте. — За таким мужем как за крепкой стеной. И должность серьезная, и сам мужчина видный, надежный. Не каждой такая судьба выпадает, ой не каждой…
Последние слова она бросает вроде бы ни к кому конкретно, но за столом сразу становится неловко. Разговоры на мгновение обрываются, смех стихает, в воздухе повисает тонкая, звенящая пауза.
Я нарочно не смотрю на Дарью. Не хочу видеть ее лицо именно сейчас.
Мама отвечает негромко, но в ее голосе появляется та самая твердость, которую я хорошо знаю:
— Наташенька, Марина пятнадцать лет каждый день вкладывает силы и душу в свою семью. Это не просто удача. Это большой труд, который не все замечают.
Я люблю маму за такие мгновения особенно сильно. За то, что она никогда не позволяет свести мою жизнь к простому «повезло». За то, что видит не только картинку со стороны, но и все, что стоит за ней.
Постепенно вечер снова входит в привычное русло. Официанты приносят горячее, в бокалах появляется вино, один тост сменяется другим. Кто-то говорит слишком торжественно, кто-то сбивается и смеется, кто-то вспоминает забавные истории из Дарьиного детства.
Роман сидит рядом со мной. Иногда он чуть наклоняется к моему уху и тихо, почти без выражения, комментирует происходящее. Но в этих коротких фразах столько сухой иронии, что мне приходится прижимать салфетку к губам, чтобы не рассмеяться вслух. Дядя Андрей уже в третий раз начинает рассказывать одну и ту же историю про зимнюю рыбалку, и Роман замечает это раньше остальных.
В такие минуты я снова узнаю своего мужа. Не того отстраненного, усталого человека, который последние дни возвращался домой за полночь и прятался за молчанием. А моего Романа — закрытого для всех, сдержанного, немногословного, но удивительно родного. Человека, чьи редкие улыбки я всегда считала только своими.
Примерно к девяти вечера я выхожу в дамскую комнату. Там тихо, прохладно, пахнет мылом и легкими цветочными духами. Я мою руки, задерживаюсь перед зеркалом и некоторое время просто смотрю на свое отражение. Лицо чуть усталое, губы надо подкрасить, в глазах — напряжение, которое не скрыть даже хорошим макияжем.
Шум зала, бесконечные шутки тети Натальи, странная холодность Дарьи, эта неловкость за столом — все смешалось и неприятно давит изнутри. Я поправляю помаду, приглаживаю волосы и заставляю себя улыбнуться отражению.
Пора возвращаться.
У самого входа в банкетный зал меня останавливает мама.