Она уже успела накинуть жакет, а сумка была перекинута через плечо.
— Мариночка, я, наверное, поеду, — негромко говорит она. — Что-то голова разболелась. Да и время уже позднее, мне тяжело.
— А Роман где? — я машинально обвожу взглядом зал. Стул рядом с моим пустует.
— Ему кто-то позвонил, он вышел в коридор, — мама устало отмахивается. — Наверное, снова по работе что-нибудь срочное. Не волнуйся.
— Хорошо, мам. Пойдем, я тебе машину вызову.
Мы вместе выходим в фойе. Я открываю приложение, быстро нахожу такси, жду, пока водитель подтвердит заказ, и провожаю маму к дверям. Перед уходом она целует меня в щеку, потом привычно поправляет воротник моего шелкового платья — так же, как поправляла мне шарф в детстве перед школой.
— Все-таки хороший вечер получился, — мягко произносит она. — Дарья умница, что собрала всех вместе.
— Да, вечер правда приятный, — отвечаю я и заставляю себя улыбнуться.
Машина подъезжает почти сразу. Я смотрю, как такси отъезжает от ресторана, и только потом возвращаюсь обратно. В банкетном зале к этому времени стало еще громче: музыку прибавили, кто-то смеялся уже слишком звонко, несколько гостей вышли танцевать между столами. Романа на месте по-прежнему нет. Дарьи тоже нигде не видно.
Я направляюсь к бару за минеральной водой и вдруг замечаю в глубине бокового коридора стеклянную дверь. Она ведет на летнюю террасу и сейчас приоткрыта всего на узкую щель.
Иду туда почти автоматически. Просто потому, что мама сказала: Роман вышел в коридор.
Но еще до того, как я успеваю понять, почему именно, мои шаги становятся медленнее.
Сначала я вижу его. Высокую фигуру, широкие плечи, руки, спрятанные в карманы брюк. А рядом — яркое пятно алого платья.
Дарья.
Я останавливаюсь в полутени, за выступом стены. Дверь открыта ровно настолько, чтобы их голоса доносились до меня отчетливо.
— Роман, я больше так не могу, — говорит Дарья. Голос у нее непривычный: глухой, сдавленный, будто она долго держалась и теперь сорвалась. — Мне надоело прятаться. Надоело быть твоим секретом. Я люблю тебя. Я хочу быть с тобой не урывками, не украдкой, а нормально. Рядом. При всех.
На несколько секунд наступает такая тишина, что я слышу, как где-то в зале глухо ударяет бас.
Потом отвечает он. Спокойно. Почти бесцветно. В его голосе нет ни растерянности, ни нежности, ни раздражения — только сухая отстраненность:
— Ты с первого дня понимала, на что соглашаешься. Я ничего от тебя не скрывал.
— Я не думала, что это растянется настолько, — быстро произносит она. — Не думала, что все зайдет так далеко и станет таким…
— Мне не нужны разговоры за спиной и семейные скандалы, — жестко обрывает ее Роман. — Я не собираюсь ломать свою жизнь. Меня все устраивает. А если тебя больше не устраивает — я никого силой не удерживаю.
— Да ты же Марину давно не любишь! — с отчаянием бросает Дарья. — Она тебе просто удобна! Привычна! Ее правильность, эта бесконечная обычность… Она для тебя уже как часть интерьера, как мебель в квартире!
Снова пауза. Очень короткая. Но мне кажется, она длится бесконечно.
— Ты не имеешь права говорить о ней так, — произносит Роман.
И в этой фразе появляется то, чего не было до этого: лед. Твердый, холодный, режущий.
— Никогда, — добавляет он тихо. — Слышишь? Никогда не смей отзываться о ней плохо.
Я стою в темном углу коридора и понимаю, что не могу вдохнуть.
Не плакать. Не кричать. Не двигаться.
В груди поднимается не истерика и даже не боль — что-то гораздо страшнее. Жар. Слепой, огненный, плотный. Он разрастается внутри, подступает к горлу, обжигает ребра изнутри, и я не знаю, куда его деть. Потому что здесь нельзя. Не сейчас. Не в этом ресторане. Не рядом с родителями Дарьи, ее подругами, родственниками, случайными знакомыми, которые уже завтра перескажут эту историю с такими подробностями, которых даже не было.
Я медленно отступаю назад. Потом разворачиваюсь и иду к залу.
На свое место я сажусь почти спокойно. Беру бокал, делаю небольшой глоток. Вино оказывается резким, кислым, неприятным, хотя еще недавно казалось нормальным. Вкуса я почти не чувствую. Смотрю перед собой. Кто-то из гостей случайно встречается со мной глазами — я улыбаюсь. И, кажется, вполне убедительно.
Спустя несколько минут появляется Дарья.
Она садится рядом — как раз туда, где недавно сидела мама. Берет вилку, накалывает какую-то закуску, будто ничего не произошло, и поворачивается ко мне с легкой, родной, знакомой с детства улыбкой.
— Марин, мы же сегодня почти не поговорили, — говорит она непринужденно. — Как ты вообще? Мы сто лет нормально не общались.
Я смотрю на нее. На тяжелые янтарные серьги. На безупречно уложенные волосы. На это эффектное красное платье. На улыбку, которую я знаю слишком давно, чтобы сейчас не почувствовать от нее почти физическую боль.
— Все хорошо, — отвечаю ровно. — Работа, школа, Полина, обычные дела.
— Ну и отлично, — легко бросает она и тут же отворачивается к соседу слева, словно наш разговор ее больше не интересует.
Через минуту подходит Роман.
Он останавливается за моей спиной и кладет ладонь мне на плечо — привычно, уверенно, почти нежно. Обычно от этого жеста мне становилось спокойно. Сейчас же его рука будто прожигает ткань платья.
— Поедем домой? — спрашиваю я раньше, чем он успевает что-либо сказать.
Роман внимательно смотрит на меня. Всего пару секунд, но слишком пристально.
— Если ты устала, конечно, поедем.
— Устала, — тихо говорю я.
Он помогает мне подняться. Ладонь ложится мне на талию — обычная забота, знакомое движение, отработанное за годы брака. И от этого становится еще хуже.
Мы начинаем прощаться. Роман вежливо говорит что-то родителям Дарьи, благодарит за вечер. Дядя Андрей хлопает его по плечу так крепко, будто они лучшие друзья. Кто-то желает нам хорошей дороги. Кто-то спрашивает, почему так рано.
Дарья провожает нас взглядом.
Я не смотрю в ее сторону принципиально. Но все равно чувствую этот взгляд кожей — длинный, тяжелый, липкий.
На улице прохладно. В воздухе стоит запах сырого асфальта и вечерней пыли. Наше такси уже ждет у входа. Роман открывает передо мной дверцу, я сажусь внутрь. Он обходит машину и устраивается рядом.
Автомобиль мягко трогается.
Мы едем молча.
За окном медленно тянутся фонари, темные витрины, редкие прохожие. Желтые пятна света скользят по стеклу и исчезают. Я смотрю вниз, на свои руки. Пальцы сжаты так сильно, что костяшки побелели.
— Что случилось, Марина? — негромко спрашивает Роман в темноте салона.
— Ничего.
— Марина.
— Голова разболелась, — произношу я после короткой паузы. — Немного. Все нормально, Роман.
Он больше не спрашивает. Отворачивается к окну, потом смотрит прямо перед собой. Водитель молчит. Радио выключено.
И всю дорогу нас окружает тишина.
Но это не та тишина, к которой мы привыкли за годы совместной жизни. Не спокойная, не теплая, не уютная — та, в которой можно было просто быть рядом и не нуждаться в словах. Эта тишина другая. Глухая. Звенящая. Чужая.
В ней уже что-то треснуло окончательно.
Он, кажется, еще не понимает, насколько глубоко.
Дома темно и тихо. Полина сегодня ночует у подруги, поэтому квартира встречает нас пустотой. Мы заходим в прихожую. Роман снимает пиджак, аккуратно вешает его на плечики, как делает всегда.
А во мне огонь никуда не делся.
Он просто опустился глубже. Перестал полыхать снаружи и превратился в раскаленные угли, которые медленно выжигают меня изнутри.
Моя двоюродная сестра.
Дарья.