— Опять паста с этим соусом?
Наталья резко оттолкнула от себя тарелку, словно та была раскалённой.
— Алёна, ну сколько можно одно и то же? Я же на диете, ты забыла?
Алёна стояла возле плиты, машинально вытирая ладони о передник. В груди у неё что-то мелко и неприятно дрогнуло, как тонкая струна, которую слишком сильно натянули.
— Наталья, в прошлую субботу ты сама попросила приготовить пасту.
— Подумаешь, попросила. Сегодня организм хочет другого. Он, между прочим, каждый день меняется. Ты разве не в курсе?
Андрей сидел напротив и так пристально разглядывал рюмку, будто на дне её могло обнаружиться решение всех жизненных проблем.
— Хлеб есть? Только нормальный, не этот магазинный.
— Есть, Андрей. Я вчера испекла.
— Так принеси. Чего стоишь?
За окном дождь монотонно колотил по подоконнику, упрямо и ровно, будто повторял одну и ту же фразу. Алёна бросила взгляд на мокрое стекло, потом посмотрела на часы. Половина второго. Виктор с утра уехал на дачу и обещал появиться только к вечеру. В доме, кроме неё, оставались эти двое — требовательные, капризные, вечно всем недовольные.
— И вообще, Алёна, паста — это как-то слишком просто, — не унималась Наталья, наматывая на палец прядь крашеных волос. — Могла бы придумать что-нибудь поинтереснее. Мы ведь к вам не каждый день приходим.
«Каждую субботу», — устало подумала Алёна. — «Уже два года. Каждую субботу без пропусков».
Но вслух она не произнесла ни слова. Просто подошла, забрала Натальину тарелку и молча понесла её к мойке.
— Ты что, обиделась? — донёсся ей вслед голос Андрея. — Мы же по существу говорим. Можно было бы купить что-нибудь повкуснее.
На тарелке осталась тонкая красноватая плёнка соуса. Она тянулась по фаянсу липкими разводами, будто не желала отпускать поверхность. Алёна смотрела на эти следы и вдруг поняла: злости в ней почти не осталось. Только усталость. Глухая, тяжёлая, накопленная.
Психологическое истощение — кажется, именно так это называется. Однажды поздним вечером, когда Виктор уже спал, она читала статьи в интернете и наткнулась на это выражение. Тогда оно показалось ей слишком громким. Теперь же подходило пугающе точно. Она устала быть удобной. Устала от того, что её дом превратился в место, куда приходят без приглашения и уходят без благодарности. Устала от роли женщины, чья ценность измеряется количеством приготовленных блюд.
— Алёна, ты вообще меня слышишь?
Резкий, требовательный голос Натальи вернул её на кухню, к запаху томатного соуса, мокрым тарелкам и чужому раздражению.
— Слышу, — спокойно ответила Алёна.
— Тогда что у нас с обедом? Может, сходишь и купишь что-нибудь? В соседнем магазине я видела хорошую ветчину.
Алёна медленно обернулась. В руках она всё ещё держала Натальину тарелку, скользкую от соуса.
— В такой ливень?
— Ну ты же не из сахара сделана.
И именно в эту секунду внутри Алёны что-то окончательно треснуло. Не громко, не с грохотом разбитой посуды, не со скандальным всплеском. Тихо. Почти незаметно. Так ломается лёд, который слишком долго держал на себе непосильную тяжесть.
Она поставила тарелку в раковину. Осторожно, без малейшего звука.
— Знаете что, — произнесла она, снимая через голову фартук. — Я, пожалуй, уйду.
Наталья застыла, даже рот приоткрыла.
— Куда это ты уйдёшь? У нас обед.
— У меня мастер-класс. Лепка из глины. Я записалась ещё на прошлой неделе.
Это была не совсем правда. Вернее, только наполовину. Записалась она действительно, но собиралась пойти в другой раз, через две недели. Однако слова вырвались сами, так легко, будто давно ждали подходящего момента и наконец получили право быть сказанными.
— Какая ещё глина, Алёна? У нас гости! — Андрей с глухим стуком поставил рюмку на стол.
— Вот именно. Гости, — Алёна открыла шкаф и достала плащ. — А я хозяйка дома, а не работница столовой на ставке.
— Это что сейчас значит?
Она уже застёгивала плащ и завязывала пояс. Внутри разливалось странное спокойствие — непривычное, почти пьянящее.
— Значит всё очень просто. В холодильнике есть сыр, яйца и немного крупы. Если проголодаетесь — приготовите сами. А если готовить не хочется, неподалёку, на Луговой, открыли благотворительную столовую. Говорят, суп там вполне приличный. И, что особенно удобно, бесплатный.
Наталья издала какой-то звук — не то возмущённый вздох, не то короткий всхлип.
— Ты это серьёзно?
— Совершенно серьёзно.
Алёна взяла сумку, ключи и зонт.
— Приятного аппетита, — сказала она уже у двери.
В её голосе прозвучала лёгкая, почти незаметная ирония. Но и Наталья, и Андрей, конечно, услышали её безошибочно.
Дверь закрылась за Алёной мягко. Она даже специально придержала её, чтобы не хлопнуть. Не хотела оставлять им повода потом рассказывать Виктору, будто она устроила истерику и сбежала, громыхая дверями. Ей нужно было уйти иначе — спокойно, ровно, с достоинством. Не как обиженная женщина, сорвавшаяся на скандал, а как человек, который наконец принял решение.
На улице её встретила прохладная дождливая морось. После душной кухни, пропитанной томатным соусом и чужими претензиями, этот сырой воздух показался почти приятным.
Алёна пошла к остановке и вдруг почувствовала, что с каждым шагом ей становится легче. Будто с плеч понемногу сползал невидимый груз, который она носила два года.
Два года. Каждую субботу.
Если вспоминать точно, началось всё в тот вечер, когда Виктор отмечал день рождения. У него тогда удачно завершилась крупная сделка, настроение было приподнятое, за ужином выпили по паре рюмок. Разгорячённый, довольный собой и жизнью, он широко обнял брата за плечи и произнёс фразу, которая позже для Алёны стала почти приговором.
— Андрей, ты мой брат. А значит, мой дом для тебя всегда открыт. Всегда, слышишь? Хоть каждую субботу приходи.
Андрей тогда засмеялся, чокнулся с ним, и, наверное, уже наутро все забыли бы эти слова. Все — кроме Натальи. Она вцепилась в обещание так, словно ей выдали официальный документ с печатью и подписью нотариуса.
Через неделю они явились снова. Потом пришли ещё раз. А затем это постепенно превратилось в традицию, которую никто, кроме Алёны, не воспринимал как обязанность.