Для Алёны же эти визиты давно стали чем-то вроде повинности, только никто не удосужился спросить, согласна ли она нести её каждую неделю.
Автобус пришёл точно по расписанию. Алёна заняла место у окна и несколько остановок подряд молча наблюдала, как дождевые капли, цепляясь друг за друга, ползут по стеклу тонкими кривыми линиями.
Керамическая мастерская носила простое, почти домашнее название — «Глина и свет». Алёна наткнулась на неё в интернете ещё месяца три назад, когда бесцельно листала новости и пыталась найти хоть что-нибудь, что принадлежало бы только ей. Не мужу, не родственникам, не вечным гостям, не чужим ожиданиям, а именно ей одной.
В описании обещали занятие для души. Мастер-класс для тех, кто никогда не держал в руках глину. Возможность через творчество услышать себя.
Тогда она добавила страницу в закладки и отложила на потом. Потом прошло семь дней, затем ещё столько же. Ссылка так и лежала забытая, пока сегодня, стоя у плиты с чужой тарелкой в руках, Алёна вдруг не осознала с ясностью почти физической: если она снова отложит, то просто задохнётся в этой кухне, в этих просьбах, претензиях и чужом аппетите.
Внутри студии пахло влажной землёй, сырой глиной и чем-то спокойным, почти детским. Этот запах встретил её у самого порога и неожиданно помог выдохнуть.
— Вы у нас впервые? — уточнила девушка за стойкой. Она была совсем молоденькая, с закатанными рукавами и пальцами, перепачканными глиной.
— Да, — ответила Алёна. — Вообще-то я записывалась на другую дату, но подумала, что могу прийти сегодня.
— Конечно, можете. Как раз набирается группа, свободные места есть.
Ей выдали старую широкую рубашку, чтобы не испачкать одежду. Алёна переоделась, села за гончарный круг и положила ладони на прохладный влажный комок. Глина была тяжёлой, податливой и живой.
— Для начала не пытайтесь сразу сделать что-то красивое, — сказал мастер, проходя между столами. Это был невысокий мужчина лет сорока, с мягким голосом и усталыми, но добрыми глазами. — Просто почувствуйте материал. Не гонитесь за результатом. Пусть руки сами поймут, что им делать.
Круг начал вращаться. Под пальцами Алёны глина будто проснулась: то вытягивалась вверх, то оседала, то расползалась в стороны от малейшего неверного нажима.
Поначалу у неё совершенно ничего не выходило. Комок упрямо терял центр, кренился, расползался, словно нарочно демонстрировал ей всю её неловкость. Но постепенно, с каждым новым оборотом, пальцы становились увереннее. Ладони перестали бороться с материалом и начали с ним договариваться.
Неожиданно Алёна вспомнила себя маленькой. Ей было лет семь, и она лепила из пластилина каких-то зверей — смешных, перекошенных, с разными лапами и нелепыми мордами. Но это были её звери. Никому не приходило в голову говорить, что у слона уши неправильной формы, а у кота хвост слишком длинный.
Гончарный круг крутился ровно, и вместе с ним, казалось, разворачивалось назад время. Туда, где была девочка, ещё не привыкшая быть удобной. Девочка, которая не знала, что сначала нужно накормить всех остальных, улыбнуться через силу, выслушать замечания, а уже потом, если останется хоть капля сил, вспомнить о себе.
— А у вас получается лучше, чем вы думаете, — заметил мастер, остановившись рядом. — Форму чувствуете.
— Правда? — Алёна подняла глаза и улыбнулась.
И сама удивилась этой улыбке. Лёгкой, настоящей, без необходимости изображать радушие. Она давно уже не улыбалась просто потому, что ей хорошо.
Она делала чашу. Самую простую, без тонких линий и изящных изгибов, немного неровную, но свою. Из глины, которую держала собственными руками. По замыслу, который никому не нужно было одобрять. И в этом простом действии было какое-то странное освобождение.
«Кризис семейных отношений», — вдруг подумала Алёна, глядя на неровный край будущей чаши. Наверное, так это назвал бы психолог. Красиво, аккуратно, почти научно. А если говорить честно, без умных слов, то это была обычная усталость. Усталость от того, что тобой пользуются, а ты всё никак не решаешься произнести короткое слово «нет».
Три часа исчезли почти незаметно. Когда мастер сообщил, что занятие заканчивается, Алёна посмотрела на часы и даже не сразу поверила: время действительно прошло.
На круге стояла её чаша — кривая, далёкая от совершенства, с неровным краем, но живая. Алёна осторожно провела пальцем по влажной поверхности и вдруг ощутила тихую гордость. Такую, будто сделала не просто посудину, а что-то важное, давно забытое и наконец возвращённое себе.
— Оставим её здесь сушиться, потом обожжём, — сказала девушка на ресепшене, бережно перенося чашу на полку, где уже стояли десятки чужих незавершённых работ. — Забрать можно будет через неделю.
— Хорошо, — произнесла Алёна.
И это «хорошо» почему-то значило гораздо больше, чем согласие с правилами студии.
На улице дождь почти закончился. С карнизов ещё срывались редкие капли, асфальт блестел, а воздух пах чистотой, будто город умыли и оставили ненадолго свежим и обновлённым.
К остановке Алёна пошла неторопливо. Ей не хотелось спешить. Она наслаждалась этим странным, редким одиночеством посреди субботы. Обычно субботний день означал ранний подъём, кастрюли, нарезки, горячую плиту, накрытый стол, натянутую улыбку и разговоры «ни о чём», которые на самом деле всегда были обо всём — только поданные с другого конца, с привкусом упрёка.
А сегодня эта суббота принадлежала ей.
Домой она вернулась около шести вечера. Поднимаясь по лестнице, Алёна поймала себя на лёгком напряжении. Не страхе даже — скорее тревожном любопытстве. Что ждёт её за дверью? Демонстративная обида? Скандал? Перевёрнутая кухня как немой протест против её самовольного ухода?
Она открыла квартиру своим ключом.
Внутри было тихо.
Не той вязкой, тяжёлой тишиной, после которой обычно взрываются претензии, а обычной тишиной пустого жилья.
Алёна вошла в прихожую, сняла плащ, повесила его на крючок, разулась. И только после этого заглянула на кухню.
Гостей уже не было. Стол никто по-настоящему не убрал. Он просто остался таким, каким его бросили: тарелки стояли на местах, приборы лежали рядом, но еда исчезла. Причём исчезла подчистую. Посуда выглядела так, словно её долго и старательно выскребали до последней крошки.
Алёна подошла ближе и задержала взгляд на тарелке Натальи. Именно на той самой, над которой та ещё несколько часов назад капризно морщилась, рассуждая о диете, слабом желудке и страшной несовместимости пасты с томатным соусом.
Теперь тарелка была пуста. Абсолютно. На дне не осталось ни пятнышка соуса, ни крошечного следа макарон — только гладкая белая поверхность, почти как после мойки.
Алёна медленно опустилась на стул и рассмеялась. Тихо, почти беззвучно, одними плечами.
«Вот она, значит, диета, — подумала она. — Вот она, аллергия на томаты. Вот они, мучения бедного желудка».
Потом она поднялась и подошла к плите. Крупа, которую она оставила на всякий случай, тоже пошла в дело: кастрюля стояла в раковине немытая, с присохшими следами каши на стенках. Выходит, когда стало ясно, что обслуживать их никто не собирается, они всё же сумели приготовить себе еду сами, а паста с томатным соусом вдруг оказалась вполне съедобной.