— Освободите квартиру добровольно. Если нет, дальше мы будем разговаривать уже в суде, — произнесла Татьяна таким спокойным, почти безжизненным голосом, что Андрей перестал тереть переносицу, а Галина Юрьевна впервые за весь вечер не нашла, чем возразить.
Но всего за час до этих слов Татьяна стояла в прихожей и молча разглядывала вещи, которые уже давно перестали быть временными.
У самой двери валялись две огромные сумки свекрови. Они были распахнуты так широко, словно их кто-то специально вывернул и вытряхнул прямо посреди коридора. Из одной торчал домашний халат, из другой выглядывали коробочки с лекарствами, клубки ниток, пакет с полотенцами, какие-то папки с квитанциями и старый фен с облезлой ручкой. На тумбочке возле зеркала впритык стояли чужие расчёски, флаконы, заколки и связка ключей, которую Галина Юрьевна когда-то получила «на всякий случай», когда приехала к ним пожить на две недели из-за ремонта в своей квартире.
Только ремонт уже давно закончился. С тех пор прошло четыре месяца.
Татьяна сняла пальто, повесила его в шкаф и на несколько секунд задержала ладонь на дверце. Начинать очередной разговор сразу с порога ей не хотелось. В последнее время квартира встречала её не привычной тишиной, не чистым запахом пола и не тем порядком, который она так берегла, а тяжёлым ощущением чужого пространства. Будто она возвращалась не домой, а в место, где сначала нужно спросить разрешения пройти дальше.
С кухни донёсся голос Галины Юрьевны:
— Андрей, объясни своей жене, что кастрюлю я выбрасывать не позволю. Нормальная кастрюля. Ну подумаешь, ручка шатается.
Татьяна закрыла шкаф и пошла на кухню.
Андрей сидел за столом, уткнувшись в телефон. Рядом лежала квитанция за коммунальные услуги, которую Татьяна утром специально оставила на видном месте, чтобы вечером без суеты всё оплатить. Теперь на бумаге виднелись жирные отпечатки пальцев, а сверху Галина Юрьевна положила свой блокнот со списком покупок.
Свекровь стояла у плиты в домашнем платье Татьяны. Не в похожем, не в случайно перепутанном — именно в её платье. В том самом, которое Татьяна купила весной и никому ни разу не давала даже примерить.
Она остановилась на пороге кухни.
— Галина Юрьевна, почему вы надели мою вещь?
Свекровь не спеша обернулась. На её лице появилось выражение человека, которого оторвали от серьёзного дела из-за какой-то ерунды.
— А что случилось? В шкафу висело. Мне удобно. У тебя одежды всё равно полно.
Андрей даже не поднял головы.
— Тань, только не начинай с порога.
Татьяна посмотрела на мужа. Без резкости, без вызова. Просто посмотрела. И Андрей всё-таки перевернул телефон экраном вниз.
— Я не начинаю. Я задаю вопрос.
— Господи, платье ей жалко, — Галина Юрьевна вытерла руки о полотенце Татьяны и швырнула его на край мойки. — Я же не на улицу в нём пошла. Дома надела. Или мне теперь каждую тряпку у тебя под расписку брать?
Татьяна медленно провела пальцами по спинке стула, но садиться не стала.
— Это не тряпка. Это моя вещь. И разрешения брать её я вам не давала.
— Андрей, ты слышишь? — свекровь повернулась к сыну. — Я у вас живу, помогаю, готовлю, убираю, а меня здесь из-за какого-то платья отчитывают, будто школьницу.
Татьяна едва заметно усмехнулась. Слово «убираю» в исполнении Галины Юрьевны звучало особенно странно. Она могла протереть стол, а рядом на полу оставить пакет с очистками. Могла свалить свои кофты на кресло в гостиной и уверенно заявить, что ей так удобнее. Могла без спроса открыть любой шкаф, переложить всё внутри и потом объяснять, что «у нормальных людей вещи хранятся именно так».
С того дня, как свекровь переехала к ним, дом постепенно перестал быть местом, где можно выдохнуть.
Раньше Татьяна приходила с работы и точно знала, как пройдёт вечер. Она ставила сумку возле комода, переодевалась, включала негромкую музыку и разбирала бумаги для завтрашней смены. Она работала администратором в частной клинике, целыми днями общалась с нервными пациентами, врачами, курьерами и страховыми компаниями. Дома ей требовалась совсем простая роскошь — не объяснять никому, почему кружка стоит именно на этой полке, почему в ванной находится её крем и почему в спальню нельзя входить без стука.
Но теперь даже спальня перестала быть личной территорией.
Галина Юрьевна могла зайти туда ранним утром, когда Татьяна ещё расчёсывала волосы, и спросить, куда положили запасные полотенца. Могла открыть ящик комода, разыскивая нитки. Могла, пока Татьяны не было дома, достать из прикроватной тумбочки коробку с украшениями, а потом ещё и обидеться на её взгляд: «Да ничего там ценного нет, чего ты так смотришь?»
Поначалу всё выглядело совсем иначе.
— У мамы ванную разбирают, трубы меняют, ей там оставаться невозможно, — объяснял тогда Андрей. — Ну не будет же она сидеть среди пыли и строительного мусора. Поживёт у нас пару недель. Ты же понимаешь.
Татьяна действительно понимала. Галина Юрьевна жила одна в своей двухкомнатной квартире на другом конце города. Жильё было оформлено на неё, ремонт она затеяла сама: решила заменить трубы, плитку и кухонный гарнитур. Татьяна даже помогла ей выбрать мастера по отзывам и дала телефон проверенного сантехника, потому что искренне хотела, чтобы всё прошло спокойно и без лишних конфликтов.
Первые несколько дней свекровь вела себя почти идеально. Благодарила за комнату, повторяла, что «молодым мешать не собирается», утром уезжала следить за ремонтом, а вечером приносила продукты. Татьяна старалась относиться к ситуации терпеливо. В конце концов, две-три недели неудобств можно было выдержать.
Но сроки начали растягиваться.
Сначала заболел мастер. Потом не привезли нужные трубы. Затем Галина Юрьевна решила, что кухню тоже следует полностью обновить. После этого ей не понравились фасады. Потом она поссорилась с рабочим и выгнала его. Потом нашла другого. Потом сообщила, что старую мебель пока некуда вывозить, а жить среди коробок ей слишком тяжело.
— Ну ещё чуть-чуть, — уговаривал Андрей. — Ты же видишь, у мамы там полный беспорядок.
Татьяна видела другое. Галина Юрьевна всё реже ездила в собственную квартиру и всё увереннее обживалась у них.
Сначала её халат появился в ванной на крючке Татьяны. Потом в прихожей возникла отдельная полка для её обуви. Потом в холодильнике образовалась «мамина зона», куда Татьяне запрещалось ставить свои продукты, потому что Галина Юрьевна «после этого ничего не может найти». Затем свекровь перевезла комнатные растения, три коробки посуды и старый ковёр, который без спроса расстелила в гостиной.
— Сразу уютнее стало, — сказала она тогда с довольным видом.
Татьяна повернулась к Андрею.
— Ты правда не замечаешь, что наша квартира превращается в склад?
— Да перестань, ковёр же небольшой.
— Он закрывает половину комнаты.
— Ну мама привыкла. Ей так спокойнее.
Эта фраза постепенно стала любимым оправданием Андрея. Маме так спокойнее. Маме так удобнее. Мама не со зла. Мама много пережила. Мама уже пожилой человек, хотя Галине Юрьевне было всего пятьдесят восемь, и она без всяких жалоб таскала тяжёлые сумки с рынка, если речь шла о её собственных покупках.
Каждый день приносил новый повод для ссоры.
Татьяна просила не трогать её документы — утром находила папку с медицинскими справками на другой полке. Просила не кормить кота со стола — Галина Юрьевна тайком подсовывала ему кусочки курицы, а потом жаловалась, что животное «совсем разбаловалось». Просила не звать соседок из подъезда без предупреждения — однажды вернулась домой и увидела на кухне незнакомую женщину, которая разглядывала кружки и интересовалась, где Татьяна покупала плитку для пола.
— Я просто Ларисе показала, как у вас тут всё устроено, — невозмутимо пояснила свекровь. — Почему ты сразу делаешь такое лицо?
Татьяна не стала выяснять отношения при посторонней. Она молча прошла в спальню и закрыла за собой дверь.