— Под Одессу? — Юлия растерянно моргнула, словно никак не могла проснуться. — Мам, ты правда? Ты ведь дальше дачи за всю жизнь почти не выбиралась.
— Вот потому и выбираюсь, — спокойно ответила Татьяна.
Денис коротко усмехнулся, будто услышал нелепый анекдот, но смех прозвучал сухо и сразу оборвался.
— Ты понимаешь, что фактически забираешь у нас наследство? Деньги разлетятся — и всё, а квартира есть квартира. Это место, куда можно прийти, если прижмёт. Мы, между прочим, здесь выросли!
— Выросли, — Татьяна медленно кивнула. — А я здесь не жила, Денис. Я здесь держалась. День за днём. Сначала ради того, чтобы вы не замечали, как нам трудно. Потом — чтобы никто не увидел, что мне самой уже нечем дышать. И насчёт наследства давай сразу: я ещё жива, мне не восемьдесят, и эта квартира принадлежит мне. У каждого из вас есть своё жильё — вот им и распоряжайтесь.
Юлия опустила глаза и прикусила губу. Она понимала, что мать говорит правду, но от этой правды внутри всё равно болезненно сжималось.
— А там ты как будешь? — спросила она почти шёпотом. — Совсем одна?
— Буду жить, — просто сказала Татьяна. — Не выживать, не тянуть, не откладывать себя на потом. Без вечного «надо» и «должна». Просто поживу. Пока ещё есть силы.
После этого разговор распался на обрывки обид, оправданий и неловких пауз. Денис ушёл первым. Дверь за ним хлопнула так резко, что старая семейная фотография на стене дрогнула и чуть не съехала набок — та самая, где они все ещё улыбались без натяжки.
Юлия задержалась. Постояла у порога, потом шагнула к матери и неуклюже обняла её.
— Прости меня, — прошептала она. — За то, что постоянно прошу посидеть с Матвеем. За то, что редко заезжаю. И вообще… если я где-то была несправедлива, прости, мам.
Татьяна провела ладонью по её спине — так же, как когда-то гладила маленькую Юлию, плакавшую из-за плохих оценок.
— Ну всё, хватит, — тихо сказала она. — Не надо жить в извинениях. Живи как можешь. Этого достаточно.
Через неделю сделку закрыли удивительно быстро, будто кто-то сверху и правда убирал с дороги все препятствия. Квартиру купили молодые супруги: он работал в IT, она занималась дизайном. Они ходили по комнатам с сияющими глазами, как будто видели перед собой не старые стены, а пустой лист, на котором им предстояло написать собственную историю. И Татьяна неожиданно почувствовала облегчение: пусть теперь этот дом наполнится чужим смехом, чужими планами, чужой жизнью.
Дачу тоже долго ждать не пришлось. Её взял мужчина лет шестидесяти, мечтавший посадить виноградник и встречать старость среди зелени.
Накануне отъезда Татьяна зашла в маленький магазин возле дома, где её знали много лет. Продавщица Светлана, с которой они обычно обменивались двумя-тремя дежурными фразами, вдруг молча протянула ей пакет с мандаринами.
— В дорогу, — сказала она, смущённо отводя глаза. — И… если что было не так, не держи зла.
Татьяна только кивнула: голос мог предать её в любую секунду. Она вышла на улицу, крепко прижимая к себе шуршащий пакет.
В аэропорту её никто не провожал.