— Лекарства для Алексея Павловича — двадцать семь тысяч гривен. Обследования — одиннадцать. Приёмы у врачей — восемнадцать. Ваш ремонт — сто двадцать тысяч гривен.
— Ремонт оплатил Дмитрий! — почти выкрикнула она.
Я перевела взгляд на мужа.
Дмитрий не выдержал и опустил глаза.
— Мам… эти деньги дала Наталья.
В комнате повисла такая тишина, что стал отчётливо слышен ровный гул холодильника где-то на кухне.
— Что? — едва слышно произнесла Татьяна Сергеевна.
— Я попросил у Натальи занять нам.
— И почему ты мне не сказал?
— Потому что заранее знал, какой будет твоя реакция.
Свекровь медленно посмотрела на мою кофту. Затем — на обувь у порога. И впервые за весь вечер, кажется, действительно не нашлась с ответом.
Но ненадолго.
Через пару секунд она снова выпрямилась.
— И что из этого? Родные люди должны помогать друг другу.
Я чуть усмехнулась.
— Вот именно.
— Тогда к чему сейчас эти подсчёты?
— Потому что считать начали вы.
Её лицо вспыхнуло.
— Я всего лишь сказала, что женщине стоит следить за собой!
— Нет, — ответила я уже тише, но твёрдо. — Вы десять лет объясняете мне, что я вам не ровня. То из-за квартиры. То из-за моей мамы и её работы. То из-за одежды. То из-за машины. То из-за того, что я не беру кредиты ради красивой обёртки. Но когда вам понадобились деньги, врач или помощь, моё происхождение внезапно перестало быть проблемой.
— Я никогда такого…
— Говорили.
Голос всё-таки дрогнул.
— И не один раз.
Дмитрий осторожно взял меня за руку.
Я убрала ладонь.
Потому что претензии были не только к ней.
— И ты тоже виноват.
Он побледнел.
— Я?
— Да.
— Наталья, я же всегда вставал на твою сторону.
— Раньше.
Он осёкся.
— А потом ты начал повторять: «Не обращай внимания». Очень удобные слова, Дмитрий. Твоя мама меня задевает, унижает, а меняться почему-то должна я. Мне надо быть мягче. Мне надо промолчать. Мне надо учитывать её характер.
Дмитрий смотрел в столешницу.
— Ты права, — произнёс он наконец.
Не «извини, но ты тоже…».
Не «ты всё слишком остро воспринимаешь».
Просто:
— Ты права.
Татьяна Сергеевна резко поднялась.
— Дмитрий, ты позволишь своей жене говорить со мной в таком тоне?!
И именно в эту секунду случилось то, чего я от него уже почти перестала ждать.
Он шагнул вперёд и встал между нами.
— Позволю.
Свекровь застыла.
— Что?
— Потому что она десять лет позволяла тебе говорить с ней куда хуже.
— Я твоя мать!
— А она моя жена.
— Значит, мать теперь можно вычеркнуть?
— Не передёргивай.
Дмитрий говорил ровно, без крика.
И от этого его слова звучали намного весомее.
— Ты моя мама. Я люблю тебя. Я буду приезжать, помогать, быть рядом. Но оскорблять Наталью я больше не дам.
Татьяна Сергеевна вцепилась пальцами в спинку стула.
— Это она настроила тебя против меня.
— Нет, мам. Ты сама всё к этому подвела.
Губы у неё задрожали.
И тут неожиданно заговорил Алексей Павлович.
— Таня, сядь.
— И ты туда же?
— Сядь, пожалуйста.
Она медленно опустилась обратно.
Свёкор посмотрел на неё усталым, тяжёлым взглядом.
— Ты помнишь, кто возил меня по врачам, когда Дмитрий был в командировке?
Она молчала.
— Наталья.
— Я знаю.
— Кто искал кардиолога и договаривался о приёме?
— Наталья.
— Кто покупал мне лекарства?
Ответа не последовало.
— Кто приезжал после обследования, чтобы проверить, как я?
— Хватит!
— Нет.
Алексей Павлович вдруг повысил голос, и я невольно вздрогнула.
Таким я его не видела ни разу.
— Теперь послушаешь ты.
Он тяжело выдохнул.
— Ты всю жизнь раскладываешь людей по полочкам: достойные, недостойные. По одежде, должностям, квартирам, связям. А когда мне стало плохо, твои «достойные» родственники звонили только спросить диагноз. А эта девочка четыре часа просидела со мной в больничном коридоре.
У меня защипало глаза.
— Алексей Павлович…
— И самое смешное знаешь что? — продолжил он, не отводя взгляда от жены. — Ты всё время переживаешь, что Наталья недостаточно хороша для нашей семьи. А я в последние месяцы думаю совсем о другом: достаточно ли мы хороши для неё.
Татьяна Сергеевна отвернулась.
В комнате будто все замерли.
Потом она глухо сказала:
— Значит, вы решили сделать из меня чудовище.
Я взяла сумку.
— Нет. Я просто хочу домой.
Дмитрий поднялся сразу.
— Поехали.
— Останься. У отца юбилей.
— Мы уедем вместе.
У самой двери свекровь вдруг окликнула меня:
— Наталья.
Я обернулась.
Она стояла рядом со столом — растерянная, маленькая, совсем не похожая на женщину, которая час назад оценивающе разглядывала мои ботинки.
— Деньги за ремонт я верну.
— Хорошо.
— Все до гривны.
— Хорошо.
Я уже коснулась ручки, когда за спиной прозвучало:
— И за лекарства тоже.
Я покачала головой.
— За лекарства не нужно. Я покупала их Алексею Павловичу. Не вам.
Свёкор отвернулся к окну.
Наверное, чтобы никто не увидел его глаз.
Обратно мы ехали в полной тишине.
Дождь уже прекратился.
Мокрый асфальт отражал свет фонарей, а дворники медленно и лениво скользили по стеклу, хотя почти ничего уже не смывали.
Минут через десять Дмитрий негромко сказал:
— Прости меня.
Я продолжала смотреть в боковое окно.
— За что конкретно?
Он не ответил сразу.
— За то, что привык.
Я повернула голову.
— К чему?
— К тому, что ты сильная.
Он крепче сжал руль.
— Мне казалось: мама скажет что-то неприятное, ты переживёшь, потом всё как-нибудь уляжется. И я выбирал самый простой вариант — успокоить тебя, а не остановить её.
Слышать это было больно.
Но впервые за долгое время — честно.
— Я ведь всё видел, — продолжил Дмитрий. — Просто убеждал себя, что ничего страшного не происходит.