Роман, ну сдвинься хоть немного. Но котёнок даже не пошевелился — растянулся на подушке так уверенно, словно это место ему давно выделили по праву. Я примостилась на самом краешке дивана, почти вжавшись плечом в стену, и впервые за последние три года почему-то не ощутила обиды из-за того, что мне достался жалкий кусок пространства.
Ведь Роман, пусть и занял почти всю подушку, всё равно будто бы просил прощения: тихо урчал, прижимал к голове уши, сворачивался мягким горячим клубком, но уходить, конечно, не собирался. Ему было уютно, и он совершенно искренне не понимал, что расположился на чужом месте. А вот тот, прежний, захватывал всё сразу — диван, кухню, ванную, коридор, сам воздух в квартире. И вел себя так, будто я обязана была радоваться уже одному факту его присутствия рядом.
Я смотрела на Романа и думала: наверное, именно так и должно быть. Маленькое живое существо, тёплое, слегка дрожащее, мурлычет что-то на своём кошачьем наречии. Ничего не требует, кроме полной миски и руки, которая иногда погладит по спине. Не делает замечаний, не выясняет, куда я переставила бутылку, не раскидывается на диване с видом человека, которому принадлежит весь мир. Он здесь гость. И, кажется, даже это чувствует. А я — хозяйка. И наконец-то это ощущение ко мне вернулось.
Накануне был такой день, после которого хочется не лечь спать, а раствориться в воздухе. Группа из Полтавы — сорок два человека — словно заранее договорилась испытать мои нервы на прочность. Семнадцать туристов, будто по тайному графику, каждые двадцать минут вспоминали, что им срочно нужен туалет. А один мужчина целый день ходил за мной следом и допытывался про «тот самый мост с граффити».
Какой именно мост? Какие ещё граффити? Я десятый год веду экскурсии, знаю во Львове едва ли не каждый старый фонарь, могу рассказать, где жила Соломия Крушельницкая, почему Иван Франко казался современникам таким суровым, и чем знаменит каждый дворик возле площади Рынок. Но о загадочном мосте с граффити я не слышала ни разу.
— Вы точно экскурсовод? — спрашивал он с таким выражением лица, будто поймал меня на подлоге.
— Точно, — отвечала я, удерживая голос ровным из последних сил.
— Так вы же обязаны знать! Вы же гид!
И ведь по их логике я действительно обязана знать всё. Где ближайшая уборная. Где тот самый мост. Где вкусно поесть. Где лучше сделать фотографию. Куда пойти вечером. Почему Франко был суровым. Что находится за углом, под аркой, во дворе, на чердаке и, желательно, в голове у каждого исторического персонажа. Обязана. Должна. Не имею права пожать плечами.
Домой я добралась почти на автопилоте. Ноги гудели, голос сорвался, в горле стояла сухая боль, будто его изнутри прошлись наждачной бумагой. Я открыла дверь — и сразу получила в лицо грохот телевизора. На всю квартиру орал какой-то спортивный канал, словно кто-то специально решил добавить шума в мою и без того звенящую голову. Андрей лежал поперёк дивана и с аппетитом жевал котлету, будто весь день не сидел дома, а вытаскивал людей из горящего здания.
— Ты водяру куда дела? — бросил он, даже не взглянув в мою сторону.
— В холодильник поставила, — ответила я, и сарказм сам прорезался в голосе, хотя сил на него уже почти не было.
Он наконец поднял глаза. Сначала не понял, потом уловил насмешку и недовольно скривился:
— Самая умная? Я нормально спрашиваю.
— И я нормально отвечаю. Она в холодильнике.
Андрей поднялся, потащился на кухню, распахнул дверцу холодильника и, конечно, сразу нашёл бутылку. Куда бы она ещё могла исчезнуть? Налил себе, вернулся обратно и снова занял диван. А я осталась стоять в коридоре — в куртке, с сумкой на плече, как будто пришла не домой, а на вокзал и жду поезд, который увезёт меня туда, где хотя бы немного тихо.
Я смотрела на него и вдруг ясно увидела всю его жизнь. Диван. Пульт. Рюмка. Тарелка. И я где-то сбоку — не человек, а часть обстановки. Подставка для ног. Домашний обслуживающий персонал, который ещё должен быть признателен за то, что ему позволено дышать в этой квартире.
Три года назад всё выглядело иначе. Хотя, может, выглядело так же, просто я была другой. Глупее, мягче, доверчивее. Мне тогда казалось: если стараться, не спорить, быть удобной, правильной, спокойной, то всё обязательно наладится.
Андрей приехал во Львов из какой-то деревни под Сумами — «на заработки», как он говорил. Работу он не нашёл. Зато нашёл меня — на экскурсии. В тот вечер я вела прогулку по крышам и старым дворам. Фирма с большим пафосом называла маршрут «Львов Ивана Франко», хотя самого Франко там было примерно столько же, сколько граффити на том неуловимом мосту. Группа остановилась в одном дворике возле улицы Леси Украинки, и я рассказывала им про местную «стену плача» — так жители прозвали глухую стену старого дома, у которой, по легенде, ночами рыдала женщина, брошенная мужем.
История, скорее всего, была выдумана от начала до конца. Но работала безотказно. Люди затихали, доставали телефоны, фотографировали облупленную штукатурку, будто им удалось поймать кусочек настоящей городской тайны.
Андрей стоял в самом хвосте группы. Высокий, светловолосый, в пуховике, совершенно не подходящем для погоды. Он не снимал на телефон, не переговаривался с соседями, не листал ленту — просто слушал. После экскурсии подошёл ко мне и сказал:
— Ты здорово рассказываешь. Прямо как по телевизору.
Я рассмеялась. Он — нет. Сказал это серьёзно, почти торжественно, будто оказал мне честь своей похвалой. Ему было тридцать два, мне — двадцать пять. Он только-только приехал, снимал угол у какой-то пожилой женщины за тысячу шестьсот гривен в месяц, работы не имел, зато был полон больших планов, которые почему-то никак не превращались в реальные поступки.
И, как потом выяснилось, это был единственный комплимент за всю нашу так называемую семейную жизнь. «Как по телевизору». Дальше начались только команды и упрёки: «подай», «принеси», «ты не умеешь», «дурная».
Через два месяца я разрешила ему пожить у меня. Та женщина, у которой он снимал угол, выгнала его даже не за долги, а после того, как он однажды вернулся пьяным, уснул прямо в коридоре и устроил там маленькую бытовую катастрофу. Он явился ко мне с пакетом, где лежали две футболки, джинсы и стоптанные тапочки, и сказал:
— Ирина, мне идти некуда. Пусти на пару дней. Найду работу — сразу съеду.
Эти «пару дней» растянулись на три года. Работа так и не появилась. Зато очень быстро нашлись холодильник, стиральная машина, интернет, чистая постель и я — бесплатное приложение ко всем удобствам.
Мама всегда повторяла, что главное в женщине — руки. «Красота пройдёт, а руки останутся, — говорила она. — И ещё запомни: не жди, что кто-то сделает вместо тебя. Не сделает». Мама могла из почти пустого холодильника приготовить обед на шестерых, зашить рукав так, что шва потом не найдёшь, и закрыть столько варенья, что банок хватало до мая. Я переняла у неё всё. И три года тянула быт одна — за себя и за взрослого мужчину, который даже стиральную машину включить не умел.
На работе меня уважали. Валерия Сергеевна, наша начальница, женщина строгая, но справедливая, однажды сказала мне: «Ирина, ты у нас на вес золота. Даже не думай уходить». И я не уходила. Я любила свою работу, несмотря на усталость, распухшие к вечеру ноги и голос, который иногда пропадал прямо на середине фразы. Пять лет я водила группы по городу и знала Львов так, будто сама когда-то складывала его из камня, черепицы и легенд. Туристы возвращались, просили именно мои маршруты, звали проводить экскурсии для компаний и праздников.
А дома я превращалась в «неумёху», «лентяйку», «дурную бабу». Дурную — я, которая помнила даты правления украинских гетманов, могла рассказать историю старых фонарей у площади Рынок и знала, в каком доме выступала Крушельницкая. Дурную — потому что борщ, видите ли, получился не таким. Потому что котлета чуть сильнее подрумянилась. Потому что рубашка была выглажена не по его великому стандарту.
Сегодня я поставила перед ним тарелку борща. Над ней поднимался пар, запах был такой густой и домашний, что даже самый злой кот, наверное, стал бы мягче. Я села за стол и хотела только одного — спокойно поесть, почувствовать, что день наконец закончился. Андрей зачерпнул ложку, попробовал и тут же недовольно сморщился:
— Соли мало.
— Нормально там соли.
— Мало. И свёкла жёсткая.
— Варёная свёкла не бывает жёсткой, Андрей. Она сорок минут варилась.
— У тебя всё бывает. Ты и хлеб однажды высушила, забыла?
— Это были сухари, Андрей.
— У моей матери таких сухарей не делали.
У его матери в той деревне не было даже нормального водопровода. Воду у них носили из колодца, и почему-то именно это воспоминание вдруг встало между нами так отчётливо, будто объясняло куда больше, чем все его упрёки.