Туалет у них был во дворе, а зимой, как рассказывал Андрей, мороз доходил до минус тридцати. Я ездила туда всего один раз — тогда он ещё, как выражался, «приглядывался» ко мне, к городу, к новой жизни. Изба из тёмных брёвен, печка, три тесные комнаты, его мать — сухонькая, низкая, почти бесцветная женщина, которая говорила редко и будто через силу. Борща она не варила. Каждый день на столе были щи из кислой капусты — одинаковые, кислые, сероватые. И ничего. Ела. Не ворчала. Не сравнивала. Не предъявляла. Наверное, потому что там просто не перед кем было жаловаться и незачем.
Я промолчала. Не стала вытаскивать всё это на стол вместе с тарелками. Просто взяла солонку и поставила перед ним. Андрей досолил, сделал ещё несколько ложек и снова недовольно пробурчал:
— И мясо резиновое.
— Это варёная говядина, Андрей. Она не резиновая.
— У моей матери…
— Андрей, — перебила я. — Я не твоя мать.
Он поднял глаза и уставился на меня так, словно услышал что-то странное. Будто до этого и правда не замечал: перед ним сижу я, отдельный человек, а не приложение к его детским воспоминаниям, не продолжение того деревенского дома, печки и кислых щей.
— Да ладно уже, — буркнул он. — Ешь свой борщ. Мне без разницы.
И снова ушёл к дивану.
Я осталась на кухне одна. Передо мной остывал борщ — густой, красный, наваристый, вполне вкусный. Я смотрела на него и думала, что вот оно, собственно, всё. Я стараюсь, делаю как надо, а в ответ слышу: не так. И так было не один день и не месяц — три года подряд. Борщ не такой, котлеты не те, пол вымыт плохо, бельё развешено неправильно, говорю я не тем тоном, думаю не в ту сторону, дышу, наверное, тоже как-то неверно. Зато он лежит на диване — и это, по его мнению, естественный порядок вещей.
Отдельной мукой были деньги.
Я часто садилась вечером за кухонный стол с тетрадкой и считала расходы: коммунальные — четыре тысячи двести грн, еда — примерно восемь тысяч, проездной — тысяча девятьсот, телефон, интернет, бытовая мелочь, лекарства, если вдруг понадобится. Зарплата у меня была нормальная: фирма не задерживала выплаты, туристы оставляли чаевые, иногда давали премии за новые маршруты. На одну меня хватало бы спокойно. На двоих — уже впритык. А Андрей за три года не принёс в дом ни гривны.
Однажды он подошёл ко мне, пока я снова выводила цифры в тетради.
— Дай три тысячи гривен.
— На что?
— Надо.
— В прошлый раз ты взял три тысячи, позавчера — две. На что именно?
— Мужчине нужны деньги. Не лезь.
— Я буду спрашивать, — спокойно сказала я. — Потому что это мои деньги. Я их заработала. Не ты.
— Я тоже здесь живу! — голос у него сразу стал громче.
Это был его любимый способ спорить: как только заканчивались слова по существу, он просто прибавлял громкость.
— Живёшь, — кивнула я. — В моей квартире. Спишь на моём диване. Ешь еду, которую покупаю я. Свои носки стираешь в моей машинке. И после этого просишь у меня ещё три тысячи. Ты кто здесь, Андрей? Иждивенец или квартирант?
— Я тебе канализацию ремонтировал!
— Ты подал сантехнику ключ. Ремонтировал сантехник. Платила ему я. Как думаешь, откуда у меня взялись деньги? С экскурсий. А экскурсия — это десять часов на ногах, если ты вдруг забыл.
Он осёкся. Не потому, что согласился. Просто ответить было нечего. Постоял, глядя себе под ноги, потом пробормотал:
— Я вообще-то работу ищу.
— Три года ищешь, Андрей. За три года можно было профессию получить. Можно было пойти на стройку, на склад, в доставку. Курьеры сейчас нормально зарабатывают. У тебя права есть — устроился бы водителем. Но ты не ищешь. Ты ждёшь, что я всё сама принесу.
— Ты у нас самая умная, да?
— Нет. Я просто больше не могу.
— Все не могут. Я тоже устал.
— От чего?
Он молчал долго. Открывал рот, снова закрывал, будто нужная фраза вертелась где-то рядом, но никак не давалась.
— От жизни, Ирина. От жизни я устал. Тебе не понять. У тебя работа лёгкая: поговорила с туристами — и свободна. А я…
Договорить он не сумел. Потому что дальше начиналась пустота. «А я…» — что? Лежу на диване? Смотрю телевизор? Пью пиво? Объясняю, как несправедливо устроен мир? Он называл это усталостью от жизни. Я всё яснее понимала: это была усталость от собственного безделья. Только он разницы не видел.
Я всё-таки дала ему три тысячи гривен. Молча. Он взял деньги и ушёл.
А я осталась за столом, вычеркнула одну строку, поставила минус, пересчитала заново. Выходило, что денег хватит. Впритык, но хватит. С деньгами ещё можно было выкрутиться. С терпением — уже почти нет.
Андрей не был алкоголиком в привычном смысле. Он не валялся под подъездом, не блевал в коридоре, не поднимал на меня руку. В каком-то смысле это было даже хуже. Он был из тех «настоящих мужчин», которые сутками лежат на диване, пьют пиво из банки — именно из банки, не из горла, будто это делает процесс приличнее, — и комментируют новости.
— Смотри, — говорил он, кивая на экран, — вот этот тоже работать не хочет.
— Этот человек депутат, Андрей. Ему зарплату платят.
— Ну и мне должны платить.
— Кто тебе должен?
— Государство. Ты просто всей картины не видишь.
Какой картины? Я пять лет показываю людям картины — в галереях, в музеях, на старых фасадах, в росписях храмов, в линиях львовских улиц. Я знаю, что такое настоящая картина: холст, масло, свет, композиция, труд. А он видел «картину» в телевизоре, в дешёвом пиве и в собственной лени, называя это пониманием жизни. Он считал себя человеком мыслящим. Кто именно ему обязан — не объяснял. Почему обязан — тоже. Это была не позиция, а удобная ширма, чтобы лишний раз не вставать с дивана.
Я мыла посуду. Он лежал. Одна пустая пивная банка стояла у ножки дивана. Вторая была открыта. Третья ждала в холодильнике. Он брал всё. Всё, что не прибито, считал своим. А если прибито — тоже своим, потому что он, как любил повторять, «здесь живёт».
Усталость, как оказалось, бывает разной. Я поняла это не сразу.
После смены я обычно садилась на кухне, заваривала себе крепкий чёрный чай и клала ложку мёда. Ноги гудели, будто их налили свинцом. Десять часов на ходу, сорок два человека в группе. В тот день ещё и ЧП случилось: пожилая туристка из Полтавы потеряла сознание в Латинском кафедральном соборе — духота, толпа, воздух стоял тяжёлый. Я вызвала скорую, успокоила остальных, перестроила маршрут и всё равно довела экскурсию до конца. Валерия Сергеевна потом сказала мне: «Ирина, ты просто герой». А я не герой. Я всего лишь человек, который хорошо выполняет свою работу.
Андрей вышел из комнаты как раз тогда, когда я сделала первый глоток.
— Чего сидишь? Ужин приготовь.
— Я устала, Андрей.
— От чего ты устала? Потрещала с туристами, походила туда-сюда — и уже устала? Ты бы на заводе попробовала. Или в поле. Вот там люди устают. А ты повздыхала перед приезжими — и всё, сил нет.
— Десять часов, Андрей. На ногах. Женщина упала в обморок — я вызывала скорую. Потом вела группу на площадь Рынок, рассказывала про архитектуру, показывала дворики, вывела людей к Оперному театру. Я пришла домой и хочу просто посидеть пятнадцать минут. Всего пятнадцать. Это слишком много?
— Ну так сама выбрала такую работу. Нашла бы нормальную.
— Например?
— Ну… в офисе каком-нибудь. Или там…
Он замялся и, как всегда, не продолжил. Потому что понятия не имел. Его представления о «нормальной работе» начинались и заканчивались словом «офис». Но офис — это для других. Стройка — для других. Доставка — для других. Склад — для других. Для него существовали диван и я, которая должна была всё принести, приготовить, оплатить и ещё не забыть улыбнуться.
— В офисе, — повторила я. — Ты сам хоть раз работал в офисе, Андрей? Ты знаешь, что там делают?
— Не надо мне рассказывать, будто я ничего не понимаю. Всё я понимаю. Сидят, бумажки перекладывают. Не моё.
— А что твоё?
Он промолчал.
— Вот именно, — сказала я. — У тебя нет никакого «своего». Ты просто не хочешь. Скажи честно: не хочешь.
— Хочу. Просто нормальной работы нет.
— Нормальной нет, зато «ненормальной» полно. Курьер, грузчик, дворник, водитель. Ты этого не хочешь?
— Я что, дворник?
— Нет, Андрей. Ты не дворник. Ты тунеядец.
Он вышел, хлопнув дверью так, что в шкафчике звякнули чашки.
Я осталась на кухне с остывающим чаем и думала: он не хочет, не умеет, не может и не собирается. И никогда не начнёт, пока кто-то рядом позволяет ему не начинать.
Гости были отдельным испытанием.
Однажды к Андрею заглянул Антон — его знакомый, тоже из Сум. Он тоже приехал когда-то «на заработки», только в отличие от Андрея действительно работал: то на стройке, то на разгрузке, то брал мелкие ремонты. Не рассуждал о государстве, не искал виноватых, просто делал дело и получал свои деньги.
Они устроились на кухне, поставили пиво, заговорили. Я мыла посуду — громче обычного, почти нарочно, потому что каждое их слово всё равно долетало до меня.
— Неплохо ты тут устроился, — сказал Антон, оглядывая кухню.